Возвращение домой - Диана Мершери

Полгода назад она проходила врачебно-летную комиссию с историей болезней прошлых лет. Я тогда хорошо запомнил взлохмаченные иссиня-черные кудри и пухлые губы. На работе образ с собранными волосами меняет ее – в форме Эллина выглядит увереннее, нежели когда-то в моем кабинете.

Тогда девушка сильно беспокоилась о своем здоровье из-за повышенного уровня лейкоцитов в крови и требовала повторного обследования – так мы и начали общаться в мессенджере. Но почему-то между нами не было ни искры, ни эйфории, какие, кажется, должны быть между влюбленными.

– Я вот что хотел сказать: калечить других людей – нехорошо. Не бери это в привычку.

Подобное я как-то объяснял и Кристине.

Приходится напомнить, что такими темпами до должности старшей она не дотянет. Холодная, как луна, Эллина явно не в восторге от того, что я ее отчитываю. Остановив «Хавал» у метро, как она и просила, отправляюсь домой отсыпаться, но там меня, как выясняется, ждет папа:

– Привет, сын. Ты не отвечал на звонки. Где пропадаешь после рейса?

Гляжу на экран с кучей пропущенных вызовов, поспешно сбрасывая обувь и одежду. Из-под шторы выглядывает чешуйчатая лапа с когтями и, вытащив Фломика, несу его в ванную.

– Я видел тебя в расписании. Летал в Дубай? – спрашиваю папу, открывая краны.

– Если бы у меня жил такой зверь и постоянно прятался за шторой, я бы частенько забывал о его существовании, – почти бесшумно хихикает мужчина. – Ты опять с Эллиной возился?

– Не хочу ничего обсуждать, пап, – приходится говорить громко из-за шума воды. Проверяю локтем температуру воды и ставлю черепашонка на дно ванны.

– А он и плавать умеет?

Обычно отец не интересуется животными, а пресмыкающихся и вовсе не воспринимает как домашних питомцев. Дружок активно царапает эмалированное покрытие, когда уровень воды постепенно поднимается.

– Он иногда может бурно радоваться. Булькать в воде, например, – хвастаюсь я своим приемышем.

Отец шуршит в моих тапках на кухню, и до меня доносятся звуки чайника и микроволновки. Прикидываю, что съестного могло остаться в холодильнике, но так и не вспоминаю. Заполнив ванну водой до такой степени, чтобы черепашонок не утонул, любуюсь своим зверьком. «Вот бы эту милую картину увидела Кристина», – думаю я и фотографирую Фломика, чтобы отправить в мессенджер.

Мгновенные ответы от нее:

Ты еще не приготовил из него черепаший суп?

Ладно, шучу. А то еще бросишь меня из-за этого

Ну как можно бросить человека из-за его чувства юмора?

После двух минут молчания Кристина продолжает:

Вот бы познакомить его с моей Тесси. Хорошая идея?

Теперь сам ей пишу:

Надеюсь, ты без приключений добралась до дома.

Кристина после сегодняшнего рейса захотела побыть одна. Как бы ни скребли на душе кошки, я не должен на нее наседать. Хоть порой мне и кажется, что она что-то недоговаривает.

Откладываю телефон. Оказывается, отец в аэропорту зашел в кафе и купил нам еды. Иногда после рейса он может ко мне заглянуть, но ему не нравилось заставать здесь Эллину. Несколько дней назад я-таки признался ему, что больше эта девушка сюда не придет, и от моих глаз не ускользнуло скрытое довольство.

Отец уплетает свою любимую квашеную капусту и пытается расспросить меня о причинах расставания, но я молчу, пока он не выдает:

– Твой старик просто любопытный. Мне интересно даже то, что у вас там происходит с Багровой. Ты встал на ее сторону, не побоялся Петра – это все не могло быть просто по доброте душевной.

Поднимаю на него голову, откусывая хлеб. Совершенно не понимаю, в чем тут достижение.

– Ты всю жизнь был пилотом и управленцем. Как же успевал воспитывать меня?

Папа улыбается, а потом отвечает:

– Потому я и не преуспел в бизнесе, в отличие от моего коллеги.

Выходит, выбор есть всегда. Как это ни банально, но для кого-то он важнейший в жизни. От него зависит счастье маленького хрупкого создания, которое появилось на свет.

Приемная мама, жена отца, также все детство была вовлечена в мое воспитание, но именно папа сыграл ключевую роль.

У моих родителей никогда не было своих детей, и однажды отец решил посетить детский дом. Он заметил меня тогда у перил недалеко от стены, ведь я гордо сторонился незнакомцев. Очевидно, это была лучшая защитная реакция после двух тяжелых лет: дети, сталкивающиеся с насилием, перестают быть в себе уверенными. Чтобы отбиваться от нападок, я начал заниматься в зале, где висела огромная груша.

Со стороны об этом невозможно было догадаться, но наш детский дом тогда делился на братства, о которых не знали взрослые. Общины регулярно устраивали друг другу западни, а я был, как сейчас понимаю, самым психологически устойчивым. Меня мало что задевало, и обидчиков я, как правило, игнорировал, за что однажды был привязан к стулу. Братство хотело показать свое превосходство и силу. Они начали резать мою кожу от шеи и вдоль правой руки каким-то грязным ножом. Хулиганы получили, что хотели: адскую боль невозможно было терпеть, и я просто выл диким зверем. Слезы не помогали ни вразумить детей, ни унять муки, но благодаря крикам нас нашли взрослые. Только чудо помогло мне спастись в больнице от заражения крови.

Папа много времени проводил со мной, чтобы я не чувствовал тоску по ушедшим родителям.

Он тщательно прожевывает еду, а потом говорит:

– Ты так отличался от всех там, в плохом доме, – спустя много лет детский дом папа называет именно так.

– Почему вам приглянулся отстраненный паренек?

Отец начинает хохотать:

– Зацепили, не поверишь, твои до боли грустные глаза. Взгляд пробрал до костей, тронув самое сердце. Вот поэтому Багрова на тебя и запала.

Не нахожу, что ответить.

– Девчонка эта непростая… – папа делает глоток чая. Его завтрак съеден, тарелка пустая. –