Возлюбленная короля - Фрида Ли

В эту ночь Стефан тайно вывез меня и Лиззи за пределы замка. Он сделал это так тихо, что даже Жакетта и Анна не узнали о нашем отъезде. Все что мне удалось взять с собой — шерстяной плащ, который Стефан любезно накинул на мои плечи.

Глава 46

Почти год я жила в аббатстве, которое за это время так и не смогло стать настоящим домом для меня. Все в этом месте казалось чуждым, холодным и безжизненным. Начиная от строгого, удушающего распорядка дня, где каждый шаг был выверен, и заканчивая тем, что я снова — снова! — была лишена свободы, пусть и под видом благочестивой обители.

Моя кожа на шее покрылась мелкими, болезненными красными точками. От меня больше не пахло свежесрезанными цветами, которыми я так любила украшать наши покои — мои руки теперь источали резкий, приторный запах масла мирры, которым монахини щедро натирали меня, надеясь вылечить мои душевные раны. Лицо исхудало, щеки запали, а глаза провалились от горя, от постоянных слез и бессонных ночей.

Сырость, пронизывающая аббатство насквозь, скудное, безвкусное питание, жесткие кровати, от которых на моем теле появились синяки и ссадины, и даже укусы клопов, которые я расчесывала до кровавых ссадин, пытаясь хоть чем-то отвлечься от душевной боли — все это я могла перетерпеть, стиснув зубы. Меня истощало нечто иное, нечто гораздо более страшное — я не могла писать ему и не получала никаких писем от него. Ни единого слова, ни одной строчки, ни единой весточки за столько мучительно долгое время! Я тихо умирала без него, как цветок без солнца, как птица без неба…

Одной ночью, когда луна пробилась сквозь узкое окно моей кельи, ко мне вдруг пришло отчетливое, обжигающее осознавание. Если мой муж больше не мог сражаться за себя, значит теперь пришло мое время защитить его! Мой долг, как его жены, как будущей матери его наследника — вернуть ему его трон.

И я стала писать письма. Каждый день, урывками, между молитвами, я исписывала десятки бумажных прямоугольников, обращаясь к лордам и знатным землевладельцам, призывая их к милосердию и справедливости. Я писала им, что я жду ребенка, что ношу под сердцем наследника Эдуарда, его сына! И что этот сын — истинный наследник престола, который должен быть защищен. Я умоляла их одуматься, вспомнить о своей клятве верности, о чести и долге.

Кто-то высылал мне ответ, короткий и формальный, с пожеланиями легких родов, не выражая никакой поддержки. Кто-то просто игнорировал мои мольбы, храня молчание. Но я утешала себя мыслью о том, что они видели мое письмо, что мои слова проникли в их сердца и в их головах появилось хоть малейшее сомнение, хоть намек на раскаяние.

После несчитанного количества отправленных мною писем, кожа на пальцах моей правой руки, которой я исписывала десятки листов, покрылась черными пятнами от чернил. Пигмент въелся в мою кожу, как напоминание о том, что я не сдавалась, что боролась до последнего, даже тогда, когда казалось бы, не было никакого выхода, никакой надежды…

И только Стефан лишь изредка навещал нас, появляясь в аббатстве, словно призрак. Он приносил мне и Лиззи необходимые вещи, скудную еду, забирал мои письма, которые я прятала, и радовал Лиззи новой, искусно вырезанной из дерева, фигуркой лошади. Но я ждала от него не еду и даже не новое платье, хоть в старое уже и перестал умещаться мой хорошо округлившийся живот. Я ждала хоть какие-то вести о своем супруге, хоть малейший намек. О своем Эдуарде. Но Стефан всегда отвечал слишком скупо. Он произносил всего два слова, которые были для меня дороже золота и драгоценных камней:

— Он жив.

А большего мне и не нужно было. Пока билось его сердце, пока он дышал, билось и мое…

И вот, одним морозным февральским утром, когда ледяной ветер, казалось, пронизывал до костей, словно предвещая что-то недоброе, на свет появился наш сын. Он родился легко и быстро, словно уже с рождения понимал, что его мать и так испытала слишком много боли и страданий, и не хотел причинять ей больше мучений.

Когда я впервые взяла его на руки, крошечного и беззащитного, я почувствовала, как в мое измученное сердце вернулось тепло, надежда и любовь. В его невинных глазах, смотрящих на меня с доверием и любовью, я увидела отражение Эдуарда, своего мужа, своего короля.

Имя своему сыну я выбрала сама, несмотря на все уговоры монахинь. Они настаивали на том, чтобы мальчик был окрещен именем святого, в памятный день которого он появился на свет, но я была непреклонна и неумолима. Я назвала его Эдуардом. В честь его бесстрашного отца. И он действительно был маленькой копией своего отца: те же пшеничные волосы, те же невероятные глаза, полные жизни и любви…

За время, проведенное в этом небольшом, скромном аббатстве, располагавшемся на берегу реки Лейр, я, как ни странно, истинно поверила в Бога. Каждый день, утром и вечером, я преклоняла колени у алтаря и молилась о том, чтобы он вернул мне мое счастье, чтобы вернул мне моего Эдуарда, чтобы спас его от врагов и предателей. А еще, чтобы моих невинных детей уберёг от зла и цепких рук Джорджа, этого лицемерного змея, который мечтал занять трон моего мужа и лишить моих детей их законного наследства.

"Святая Мария, Матерь Божья, моли Бога о нас…", — шептала я, перебирая четки.

Моя маленькая Лиззи, моя нежная, впечатлительная девочка, вставала на колени рядом со мной, сцепляла свои маленькие пальчики в замок и, прикрыв глазки, что-то невнятно бормотала себе под нос, подражая мне. И в этот момент я просила еще об одном — чтобы мои дети снова смогли увидеть своего отца, чтобы он смог подержать на руках своего сына, чтобы Лиззи вновь почувствовала его сильные, любящие объятия.

Я верила, всем сердцем верила, что наши молитвы обязательно будут услышаны… Рано или поздно, но справедливость восторжествует, добро победит зло, и моя семья вновь будет вместе.

Но пока я молилась и надеялась, мир вокруг меня рушился.

За несколько недель до того, как Лиззи должно было исполниться полтора года, Джордж собственноручно возложил корону на голову Ричарда в том же самом аббатстве, где когда-то нас обвенчали с Эдуардом. И через несколько дней было объявлено о его помолвке с вдовой Джона Грея, той самой хорошенькой, но расчетливой сестрой Джорджа, Марией. Они пировали на костях, празднуя свою