Развод по правилам и без - Лана Ривера

— Аня, — говорит она наконец. — Он пытается перетянуть её на свою сторону. Это грязно, но это не значит, что ты проиграла.

— Я знаю, — говорю я, и в груди — не слёзы, а сухая, колючая тяжесть. — Я знаю. Я просто… я не знаю, как ей сказать, что я её люблю, если я сама перестала чувствовать это слово.

— Ты ей скажешь, — говорит Вероника. — Не сейчас. Когда будешь готова. Но ты скажешь.

Телефон вибрирует — коротко, одно уведомление. Я смотрю на экран.

Алина.

«Я приду в три. Только… не надо меня уговаривать. Я просто хочу забрать свои вещи».

Слово «забрать» врезается в сознание, как нож. Она уже думает об этом. Она уже допускает, что уйдёт. И я понимаю, что он сделал больше, чем просто позвонил — он вложил в неё эту идею, как семя, и оно уже начало прорастать.

— Она пишет, — говорю я Веронике. — Говорит, что придёт в три. Что хочет забрать свои вещи.

Вероника смотрит на меня, и я вижу, как она сдерживает дыхание.

— Значит, ты должна быть готова. Не уговаривать. Просто быть.

Я киваю, и это движение даётся мне с трудом, будто шея одеревенела.

— Наталья, — говорю я. — Я позвоню ей сейчас.

Я беру телефон и набираю номер. Пальцы всё ещё дрожат — я сжимаю их в кулак, разжимаю, заставляю слушаться. Голос в трубке — деловой, спокойный, без лишних сантиментов.

— Да, Наталья, здравствуйте. Меня зовут Анна. Вероника дала ваш контакт.

Я говорю, и голос мой — тихий, неровный, но слова выходят чётко. Я записываю адрес офиса, говорю «до встречи» и кладу трубку. Вероника смотрит на меня.

— В час. Я записалась на час.

— Молодец, — говорит она, но в голосе нет радости. Она видит, как дрожат мои руки, когда я кладу телефон на стол.

— У меня нет денег на юриста, — говорю я, и это признание звучит пусто, как удар по стеклу.

— Я дам тебе в долг, — говорит она без паузы. — Отдашь, когда встанешь на ноги.

— Вероник, это много. Я не знаю, когда смогу вернуть.

— Аня, — она смотрит на меня прямо, и в её взгляде — ни капли сомнения. — Ты бы сделала то же самое для меня. Если бы я была на твоём месте.

Я закрываю глаза. Внутри поднимается горячая, стыдная волна — не от жалости к себе, а от того, насколько глубоко я увязла. Я не могу её принять, эту помощь, но у меня нет выбора. И это самое страшное.

— Спасибо, — говорю я, и это слово выходит сухим.

— Иди умойся, — говорит она. — Ты выглядишь так, будто тебя переехало поездом.

Я встаю, иду в ванную. Включаю воду, смотрю в зеркало и вижу своё лицо — серое, с тёмными кругами, с глазами, в которых нет сна. Я думаю о Никите, о том, как он будет смотреть на меня завтра. О Коле, который уже позвонил Алине. О дочери, которая идёт забирать свои вещи.

Я умываюсь холодной водой — резко, до ломоты в скулах. Вытираю лицо полотенцем и смотрю в зеркало снова. Ничего не изменилось. Я всё та же. Только мокрая.

Возвращаюсь на кухню, и Вероника смотрит на меня, и я вижу, что она заметила: я ещё дрожу, но в глазах появилось что-то другое — не осознание, не уверенность, а скорее тупое, животное понимание: если я не пойду дальше, меня сметут.

— Мне нужно переодеться, — говорю я. — И ехать к юристу.

Она кивает, и я иду в спальню. Открываю шкаф. Вещи аккуратно разложены по цветам — мои, его, наши. Снимаю блузку со вчера — ту, что тянула через плечи, — и надеваю джинсы. Простые, тёмные. Потом футболку. Мягкую, домашнюю, ту, в которой я чувствую себя собой. Опускаю взгляд: теперь на мне джинсы, а не блузка. Но внутри — всё та же пустота. Я сделала это, потому что надо было сделать. Потому что не могла больше сидеть в той одежде, которая напоминала мне о вчерашнем.

Выхожу на кухню. Вероника смотрит на меня, и я вижу по её глазам, что она заметила разницу.

— Так лучше, — говорит она.

— Да, — отвечаю я. И это слово звучит глухо, без уверенности. — Поехали.

Мы выходим из квартиры, и я закрываю дверь — аккуратно, без хлопка, как закрывал её он. Внизу, на улице, воздух влажный и холодный. Я сажусь в машину Вероники, и мы едем, и я смотрю в окно на мокрые улицы, и думаю: через час я буду сидеть в кабинете юриста. А через три — стоять перед Алиной, которая придёт забирать свои вещи.

И я не знаю, что страшнее.

--

У офиса Натальи я долго стою перед дверью. Рука на ручке — и она дрожит. Вероника стоит рядом, не торопит. Я смотрю на вывеску и чувствую, как в груди колотится сердце — гулко, тяжело. Война уже началась. Не завтра, не через час. Прямо сейчас, в эту секунду, когда Алина уже думает о том, что уйдёт. Когда Никита ждёт меня завтра, чтобы добить. Когда Коля уже вложил в голову дочери мысль о том, что я не справляюсь.

— Входи, — говорит она тихо.

Я открываю дверь.

Кабинет маленький, светлый. За столом — женщина лет сорока, с короткой стрижкой, в очках. Она смотрит на меня поверх компьютера, и в этом взгляде — ни сочувствия, ни жалости. Только деловая внимательность. Я сажусь, и она протягивает мне руку.

— Анна? Наталья. Очень приятно. — Она улыбается — коротко, профессионально. — Вероника мне всё объяснила. Давайте сразу к делу.

Я киваю, и она разворачивает к монитору экран. Печатает что-то, потом поднимает взгляд.

— Николай сегодня утром подал электронный иск в суд, — Наталья переводит взгляд на меня. — Я сразу подняла его требования через систему, поскольку в деле фигурирует несовершеннолетний ребёнок. У меня есть текст иска. Я могу показать вам, что он зафиксировал.

Эти слова — напечатанные, безличные, официальные — выжигаются на сетчатке:

«Раздел имущества: оставить за сторонами...»

«Алименты: взыскать с Анны Сергеевны Зотовой...»

И дальше — строки, которые я читаю дважды, потому что отказываюсь верить глазам.

«Место жительства несовершеннолетней А. Н. Зотовой определить с отцом, Николаем Владимировичем Зотовым...»

Я смотрю на этот ровный шрифт. Внутри, там, где была тяжесть, теперь пустота. Это не его слова. Это не «потом решим». Это система. Государство. Бумага, которая всё решает за меня.

— Он уже подал это, — говорю я, и мой голос — чужой,