Развод по правилам и без - Лана Ривера

— Нет, — говорит Наталья. — Он не шутит. Но это не окончательное решение, Анна. Вы можете оспаривать.

— Я знаю, — говорю я, и губы мои — сухие, словно песок. — Я знаю. Я просто... мне нужно переварить.

Она кивает и убирает экран. Потом открывает папку, достаёт какие-то бумаги, начинает объяснять процедуру, сроки, что нужно собрать. Я слушаю и киваю, и записываю в телефон, хотя слова — в одно ухо, в другое. В голове — одна и та же строка: «...определить с отцом», и голос Алины: «Я хочу забрать свои вещи».

Я выхожу из кабинета через час. Вероника ждёт в коридоре — сидит на стуле, смотрит в телефон, и встаёт, когда меня видит.

— Ну что?

Я смотрю на неё, и хочу сказать, что всё не так страшно. Что Наталья сказала, что у меня есть шансы. Что я соберу документы и буду бороться. Но вместо этого я говорю:

— Он уже подал иск. Там написано, что Алина остаётся с ним.

Вероника смотрит на меня, её лицо на секунду меняется, отражая страх, который она пытается скрыть.

— Я в порядке, — говорю я. — Я просто... сейчас я в порядке. Потому что если я сейчас расклеюсь, то не смогу идти дальше.

В машине я сжимаю телефон в руке. Пальцы дрожат — мельче, слабее, но дрожат. У меня есть всего час до встречи с дочерью. У меня есть завтра, когда я приду к Никите и услышу приговор. У меня есть послезавтра, когда всё это станет ещё реальнее.

Но глядя на серое небо, которое наконец-то начинает светлеть, я понимаю: у меня нет этого часа. Обратного пути нет. Всё началось, когда Коля позвонил Алине. Когда Никита написал «без опозданий». Позади — только пустота, которую я сама же и создала, и у меня нет выбора, кроме как идти вперёд. Каждая минута, каждое слово, каждый шаг — теперь они должны быть правильными. Потому что если я ошибусь — я потеряю всё.

— Вероник, — говорю я, глядя в мокрое стекло. — Я не знаю, что делать. Но я знаю, что должна идти.

Она смотрит на меня, и в её взгляде — что-то тёплое, что позволяет дышать.

— Ты справишься, — говорит она.

Я выдыхаю. Медленно, глубоко.

Вероника заводит машину.

Глава 5

Утро приходит серое и влажное, как и вчера. Я просыпаюсь от того, что не могу дышать — что-то тяжёлое лежит на груди, и я за секунду понимаю: это не одеяло. Это просто воздух. В квартире душно, и пахнет засохшим кофе, который я не вылила вчера, и одиночеством.

Вчерашний вечер я помню отрывками. Алина пришла ровно в три. Я открыла дверь и увидела её — в школьной куртке, с рюкзаком, с лицом, которое она пыталась сделать спокойным. Но я видела, как дрожит её подбородок, когда она вошла. Видела, как она скользнула взглядом по прихожей, по тому месту, где ещё утром лежал пакет с осколками. Я выбросила его перед выездом к Наталье, словно пыталась спрятать улики своего срыва. Она не спросила, куда он делся. Она сказала:

— Я не буду забирать вещи.

Я замерла у двери.

— Алин, я…

— Я не буду забирать вещи, — повторила она, и голос её дрогнул. — Я просто хотела посмотреть на тебя. Папа сказал, что ты не в себе. Что ты ломаешь посуду и ничего не соображаешь. Я хотела убедиться, что он врёт.

Она вошла на кухню, села за стол, и я смотрела на неё и не знала, что сказать. Она была такой маленькой в этой куртке, такой хрупкой, и в то же время — чужой. Она смотрела на меня с вызовом, как смотрят на врага, которого хотят разоблачить.

— Он не врёт, — сказала я наконец, садясь напротив. — Я разбила чашку. Но не потому, что я не в себе. Потому что я злилась. Потому что он предал меня, Алин.

— Он сказал, что ты перестала разговаривать с ним. Что ты вечно на работе.

— Он прав, — я смотрела на неё, и внутри всё сжималось от боли, от стыда, от бессилия. — Я правда перестала разговаривать. С ним. И с тобой, наверное, тоже. Я… я потерялась, Алин. Я не знаю, когда это началось. Наверное, когда умерла бабушка. Или ещё раньше.

Она молчала. Её глаза были сухими, но губы сжаты в тонкую линию — как у отца, когда он сдерживается.

— Я не хочу жить с ним, — сказала я вдруг тихо. — Я не хочу жить с ним, мам. Но я не хочу жить с тобой тоже. С тобой, как ты сейчас.

Она встала и пошла к двери. Я сидела и не могла пошевелиться. У порога она обернулась.

— Ты раньше была другой, мам. Ты улыбалась. А сейчас ты как тень.

Дверь закрылась. Я сидела за столом и смотрела на чашку, из которой она не сделала ни глотка. И я не плакала. Просто сидела и дышала.

Теперь я стою у плиты и смотрю на остывший чайник. На часах 8:13. Через сорок семь минут я должна быть в студии. Этого времени впритык хватит, чтобы собраться и натянуть на себя лицо, которое не покажет, что я не спала ночь.

Я делаю несколько глотков холодного кофе из вчерашней кружки — горького, жидкого, остывшего до комнатной температуры. Это противно, но это прочищает горло. Иду в ванную. Включаю воду. На этот раз я не смотрю в зеркало — просто умываюсь, чищу зубы, потом наношу тональный крем, пытаясь спрятать круги под глазами. Это не помогает, но я хотя бы пытаюсь.

Одеваюсь в то, что висит в шкафу на самом видном месте: тёмно-синяя блузка, которую я носила на презентацию Садовой, и чёрные брюки. В этой блузке я чувствую себя профессионалом. Или хотя бы не уставшей. Я надеваю её и смотрю на себя в зеркало в спальне — на этот раз просто чтобы убедиться, что пуговицы на месте. Блузка сидит свободнее, чем в прошлый раз. Когда я успела похудеть? Не важно.

Я выхожу из дома в 8:37. На улице ветер, и первые капли дождя касаются лица. Я сжимаю сумку, иду к машине, сажусь и завожу двигатель. Смотрю на капли, разбивающиеся о лобовое стекло, и выезжаю на дорогу.

В студию я въезжаю в 8:54. Парковка почти пустая — я раньше обычного. Иду по коридору, мимо стеклянных перегородок, и слышу, как пиликает телефон. Смотрю на экран: Вероника.

«Ты как?