Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

бы, пожалуй, начал ревновать, замечая легкость, с которой они общались, и беззаботное доверие, которым моментально прониклась к Дункану Мэган, мне же пришлось зарабатывать ее расположение месяцами. К тому же ее глаза светились от его вечных шуток.

С тех пор как Мэган уехала, Дункан не дает о себе забыть – шлет ей сообщения в WhatsApp, приколы, глупости, мемы. Не знаю, о чем он ей пишет, но, судя по тому, как хохочет, читая ее ответы, диалог у них идет веселый. Иногда он смеется так заразительно, что хочется дать ему пинка. Уоррен, не выдерживая очередного приступа веселья, ворчит, чтобы Дункан оставил бедную Мэган в покое хотя бы на день.

И знаешь, дневник, я вдруг стал завидовать – не Дункану как таковому, а обычным человеческим возможностям – просто взять и написать, позвонить, услышать голос. У меня нет такой роскоши. Дункан может смеяться и переписываться в любое время суток – у него есть дневная свобода и телефон. Теперь телефон – элементарная вещь, почти у каждого в кармане, а у меня – нет. Не потому, что я не умею пользоваться этой игрушкой. Напротив, смартфон – это мини-компьютер, и в технике я разбираюсь ничуть не хуже других, может, даже лучше. Просто мне не с кем было разговаривать, звонить было некому, писать – некуда. С тех пор как Мэган вошла в мою жизнь, все изменилось. Сначала мы проводили вечера и ночи вместе, и в телефоне не было необходимости, а в дневное время ворон, как ты понимаешь, не может разговаривать или отправлять свои селфи в WhatsApp. Когда она уехала, я по-настоящему ощутил, что такое человеческая свобода – простая, до боли обыденная – и как невыносима ее нехватка. Я вдруг осознал всю глупость собственной беспечности и пожалел, что не позаботился о связи с Мэган раньше. Необходимо обзавестись айфоном при первой же возможности. Но мои документы столь древние, что по ним мне сейчас примерно лет семьдесят или восемьдесят, не меньше. Не помню даже, в каком году я последний раз занимался их обновлением. Прежде все решалось просто и незамысловато, без излишних усилий и ненужных проволочек. Теперь же, в эпоху цифровых идентификаций и бесконечных бюрократических лабиринтов нового тысячелетия, найти нужного человека для изготовления новых документов – почти героический поступок, достойный отдельной главы в эпосе. Поэтому мне ничего не остается, кроме как смиренно ждать возвращения Мэган с плакатом: «Помоги лорду с сим-картой».

Сейчас, когда она знает обо мне все, необходимо организовать встречу с нотариусом и оформить на нее генеральную доверенность. Это упростит все мои взаимодействия с банками и иными учреждениями, которые упорно игнорируют тот факт, что ночь – единственное мое рабочее время. Если уж я доверил ей свою тайну, свою жизнь, то почему бы не доверить еще и счета?

Да, я отвлекся от темы – ее отношений с Дунканом. Я рад за нее, правда. Но, как бы я ни уверял себя в зрелости, где-то в глубине все равно просыпается ревность. Каждый раз, когда он заставляет ее смеяться, я понимаю, что это эгоистично, тем не менее мне хочется быть единственным мужчиной, вызывающим в ней столь бурные, бесконтрольные эмоции. А тут приходится делиться этой привилегией с другим. И это, дневник, как ты понимаешь, не очень приятно. Я не привык делиться.

Аларих же – отдельная песня. Старый добрый дед, который искренне счастлив, когда семья в сборе. Мэган он принял как родную, будто нашел давно потерянную деталь семейного пазла. Его любимая фраза: «Один за всех, и все за одного» – звучит с такой частотой, что, кажется, он считает себя мушкетером. Возможно, так и есть на самом деле, только последний мушкетер – с шотландским акцентом и виски вместо шпаги.

Наверное, именно в этом и заключается истина – Мэган нужна была семья, которая принимала бы ее не по обязанности, а по любви. И Мак-Кензи стали для нее семьей настоящей, не вымышленной.

Надеюсь, Мэган не задержится в Лондоне дольше, чем планировала, вследствие какой-нибудь банальной, но всегда растущей цепочки обстоятельств: срочные бумаги, неотложные встречи… Хотелось бы верить, что через несколько дней она уже вернется.

Я не перестаю удивляться, как сильно изменилась моя жизнь за последние месяцы и как быстро я свыкся с этим, – теперь, когда наступает вечер и комната тиха, одиночество воспринимается уже как сбой системы. Мне ближе стала спальня Мэган в Касл Мэл, чем моя собственная в Касл Рэйвон – та, в которой я провел тысячи ночей, считая шаги теней по стенам.

Холодный и расчетливый лорд Драммон, завидный холостяк, профессиональный беглец от любой формы человеческой привязанности, проснувшись однажды, обнаружил, что более не один. Вернее – что уже не хочет быть один. И самое поразительное в этом даже не то, что я оказался пленником любви, а то, что это была моя собственная инициатива, мой выбор – как если бы я сам вполне добровольно взял билет на представление, в котором мне пришлось сыграть роль главного героя.

Глава 45

Свидание в склепе

Из дневника Дерека Драммона

6 октября 2016 года (Касл Рэйвон)

Вчера Мэган вернулась из Лондона. Это короткое, но по-своему важное расставание, как ни странно, пошло нам обоим на пользу. Время, проведенное врозь, помогло ей окончательно принять то, кем я являюсь. Она отнеслась к этому как к непогоде за окном: не с восторгом, но спокойно, внутренне согласившись, что это часть моей нынешней натуры. Мои трансформации стали частью и ее жизни. В этом принятии было столько силы, что у меня не осталось сомнений: больше нет ничего, что могло бы нас сдерживать, – ни страх, ни недосказанность, ни даже здравый смысл.

Когда она вошла в свою комнату, я уже ждал ее там. Она засмеялась, потом бросилась в объятия и осыпала мое лицо поцелуями. Она скучала – это чувствовалось в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в том, как ее руки дрожали, когда обнимали меня. До ночи ее встречи с моим портретом (чувствую себя Дорианом Греем, когда пишу это, осталось только завести в доме пожилого художника и начать бояться зеркал) – так вот, до той ночи она не могла до конца открыться ни мне, ни, если уж быть честным, самой себе. Она пыталась понять, искала логику в моем поведении, в наших отношениях, в моих полунамеках, обрывках признаний и привычке исчезать в самый неподходящий момент, но до конца ничего не