Ведьма пустоши - Джессика Кури

Я закрыла глаза. Сделала судорожный вдох – и выдохнула.

– Хорошо, – прошептала я. – Ты победил.

Он склонил голову набок, ожидая продолжения.

– С одним условием, – продолжала я.

Слова жгли язык, как раскаленные угли. Но я все же их выговорила:

– Если я добуду тебе ветвь и ты свергнешь Моргейн, ты отдашь мне Нортов. Поклянись, что им не причинят вреда. Что их даже не тронут. Поклянись, что королева им тоже не навредит. Что ты сделаешь все возможное для их безопасности.

Выражение его лица не изменилось, но в глазах блеснул холодный презрительный огонек. Он наконец отпустил меня и откинулся в кресле, разбросав руки по подлокотникам – длинные бледные пальцы свисали, точно сосульки.

– Ты отказываешься от нашего прежнего договора?

Я опустилась на корточки, сжав руки на коленях.

– Я прошу… умоляю о новых условиях.

– Условия не пересматриваются. Поэтому спрашиваю снова: ты нарушаешь наш первоначальный договор?

Я опустила взгляд на Сильви. Во сне она казалась такой безмятежной… ни тени тревоги на детском лице. Запомнит ли она хоть что-нибудь из этого дня?

– Я лишусь магии, – прошептала я. – Навсегда.

– А взамен получишь мое обещание не трогать твоих драгоценных смертных Нортов.

Его глаза были бесстрастными и древними, как два замерзших горных озера. Тот Лахлан, что встретил меня в Лондоне несколько недель назад, медленно исчезал. С каждой встречей я узнавала его все меньше – наружу пробивалось то, что, как я теперь понимала, являлось его истинной сутью: Мананнан, Терновый Король. И это создание было совершенно чужим, непредсказуемым и ужасным.

Не верилось, что когда-то я его жалела.

Я посмотрела на свои руки, на ловкие, быстрые, сотворившие тысячи заклинаний пальцы.

Но потом я закрыла глаза и подумала о Сильви – какой заплаканной, но торжествующей она была в тот день на дороге у Блэксвайра, когда ее обидчики убегали прочь. Подумала о Конраде – как он босиком расхаживал по своей кухне и говорил мне, что готов на все ради своей младшей сестры.

У меня никогда не было такого человека, который отдал бы за меня жизнь. Дядя хорошо ко мне относился, но мы мало прожили вместе и не сблизились по-настоящему. Родителей я почти не помнила – уверена, они меня любили, но их отняли у меня так рано, что лица расплылись в памяти водянистыми пятнами.

Но Конрад и Сильви…

Я смогу освободить обоих, если соглашусь заплатить цену за их свободу. Им никогда больше не придется бояться ни Моргейн, ни Лахлана, ни кого-либо другого из фейри. Они смогут уехать отсюда, из этого ветшающего дома, и начать новую, лучшую жизнь. Когда Моргейн свергнут, Конраду больше не придется ей служить. А Лахлан будет связан клятвой никогда их не трогать.

Я пришла сюда, чтобы разорвать договор, освободиться от Лахлана и его замыслов. Но он отрезал мне последний путь к бегству, и теперь я видела перед собой лишь один выход: я должна снова продать ему душу. Только теперь ставки повысились.

С долгим медленным вздохом я извлекла из кармана катушку с нитью и отмотала кончик, чувствуя, как он, маленький и хрупкий, скользит по пальцам. Как легко его порвать и как легко превратить во что угодно: в меч, в щит, в доспехи. В этой тонкой, нежной нити пело все мое существо.

Сжав катушку в ладони, я протянула ее Лахлану.

– Фейри, – прошептала я, – я разрываю нашу сделку.

Затаив дыхание, я сцепила пальцы и прижала их к животу, ожидая… чего-то. Вспышки боли, покалывания на коже, какого-то физического, неоспоримого доказательства того, что я только что сдалась.

Ничего не произошло. Наверное, так и умирает магия – в тишине, без единого прощального вздоха. Это казалось более жестоким, чем самая острая боль.

Лицо Лахлана помрачнело; похоже, он не верил, что я на это решусь. Но все же взял катушку – при соприкосновении его пальцы на миг обожгли мои – и отмотал нить.

– Тогда клянусь тебе, Роуз Прайор: я не причиню вреда и никоим образом не буду навязывать свою волю твоим драгоценным смертным Нортам, если ты добудешь мне ветвь Древа Двирра до сегодняшней полуночи. Справишься – и ты свободна. Подведешь – не пощажу никого из вас.

Не в силах говорить, я молча кивнула. До полуночи почти не оставалось времени. Но что я могла сделать? Сильви лежала здесь без сознания, и мы обе оказались полностью в его власти.

Он сплел между нашими с ним руками сложную паутину клятвенного узла и вдохнул в нее немного магии – и готово. Пепел просыпался сквозь пальцы.

В глазах защипало от слез. Я для него ничто. Всегда была ничем. И сейчас подтвердила это, ползая перед ним на коленях, побежденная, униженная, умоляющая. Он отнял у меня мою магию, мою честь, а теперь и гордость. Интересно, что еще у меня осталось и что еще он заберет?

– Времени мало, дорогая моя, – сказал Лахлан. – На уныние его совсем не осталось.

Взяв мою руку, он разжал мне пальцы и вложил в ладонь катушку.

– О-оставь, – выдавила я, не в силах скрыть дрожь в голосе. – Она мне больше не нужна.

Он только откинулся назад, закинув руку на спинку кресла.

– Ты правда думаешь, что добудешь мне ветвь без нее?

– Найду способ.

Он покачал головой.

– Я не забираю твою магию, девочка. Пока нет.

– Но…

Я сжала катушку.

– Как же так? Я разорвала наш договор. Моя магия была залогом.

– Нет, не была.

– Была! Я клялась…

– «Клянусь своим сердцем», – передразнил он тонким детским голоском.

Когда до меня дошел смысл его слов, я онемела.

Холодный, удушающий ужас сдавил горло. Тело будто налилось свинцом, тяжелея с каждой секундой.

Он – шулер, фокусник, искусно прячущий карты в рукаве. Он всегда утаивает правду и свои подлинные замыслы, являя их, лишь когда ему выгодно. Да и тогда своим глазам верить нельзя.

– Стало быть, ты оставляешь мне свое сердце.

Он протянул руку, сжал пальцы – и я закричала: в груди разверзлась бездна боли. Выронив Сильви, я скорчилась на земле, уверенная, что умираю, и желая, чтобы это скорее случилось.

Залогом была вовсе не моя магия. По крайней мере, не в его толковании.

А моя жизнь.

Он держал мое сердце на ниточке, которую мог оборвать, когда пожелает.

Боль отступила, но ее эхо осталось вибрировать в каждой клетке, посылая судороги по костям. Я все еще лежала, скорчившись и сбивчиво дыша. Слезы, которые я сдерживала, теперь лились ручьем.

Лахлан склонился