Ведьма пустоши - Джессика Кури

– Я как раз собиралась ложиться, – сказала я.

Врала, конечно. Я собиралась вылезти в окно и отправиться к каменному кругу, чтобы любой ценой найти путь в Эльфхейм. Часы на стене отмеряли последние часы моей жизни, каждая секунда затягивала нить Лахлана у меня на сердце все туже.

– Ах. Что ж, тогда завтра. Прости, – разочарованно ответил он, и послышались удаляющиеся шаги.

Пульс грохотал в ушах. Я прижалась лбом к двери, перевела дыхание. А потом открыла.

– Конрад.

Он обернулся, и его лицо просияло. Причесанный, в чистом пиджаке и килте, ботинки начищены до блеска. Прямо настоящий лэрд.

Я прикусила губу, разрываясь между тиканьем часов и теплом в его глазах.

– Заходи, – наконец сказала я.

Конрад переступил порог моей комнаты. Я стояла напротив и думала только о том, слышит ли он, как бешено колотится мое сердце. Быть с ним так близко – все равно что стоять у раскаленной печи. Жар обдавал кожу, волоски на руках встали дыбом. От него пахло сеном, лошадьми и чуть-чуть бергамотовым мылом для бритья.

– Я кое-что тебе принес.

Он достал из кармана маленькую коробочку, но тут его взгляд упал на комод у окна, и он поспешно спрятал ее обратно.

– Погоди. Это?..

Я ахнула и хотела остановить его, но он уже пересек комнату, поэтому я замерла, сцепив руки, и смотрела, как он берет и разворачивает сложенную ткань.

Вечные морщинки на его лбу наконец разгладились, лицо озарилось пониманием, а затем изумлением. Он опустил руки и посмотрел на меня. Вязаное полотно собралось складками.

– Мамина шаль, – сказал он.

– Да… – нерешительно ответила я.

Я думала, он найдет ее после моего отъезда. Прощальный подарок. И извинение. А теперь я стояла и беспомощно наблюдала, как он рассматривает мою работу – то, чему я отдала столько бессонных ночей, сидя при свечах в этой комнате.

После бережной стирки пыль вымылась из волокон, цвета снова заиграли. Желтые, синие, зеленые и красные нити вихрились и плясали по шали головокружительным хаосом красок. Чем дольше я вглядывалась, тем явственней хаос обретал порядок – буйство нитей превращалось в замысловатые цветы и листья, словно сад, медленно проступающий из тумана.

– Мне следовало спросить, – сказала я. – Прежде чем трогать. Прости, если позволила себе лишнее.

Он долго молчал, водя пальцами по шали и разглядывая узоры.

– Ты ее починила.

– Да. Кажется, края погрызли мыши, и половина распустилась. Но мне удалось восстановить узор и связать все заново.

Смотря, как он садится на бархатную кушетку у окна, я подавила желание в тревоге сцепить руки. Взгляд снова устремился к часам – секунды утекали.

Шаль струилась по его бедрам, спадала с колен. Конрад гладил ткань своей большой рукой так бережно, словно она была хрупкой паутинкой, готовой порваться от малейшего касания. Но она не порвется. Я постаралась. Вернула нитям прочность, восстановила узор, сделала его таким же крепким, как в первый день.

– Прошло сколько лет с тех пор, как я…

Он поднес шаль к лицу и вдохнул.

– На ней все еще чувствуется ее запах.

Я кивнула. Я нарочно не стала стирать ее с мылом, надеясь сохранить въевшийся в волокна нежный аромат жасмина.

– Что они означают? – спросил он. – Это заклинания?

Я осторожно присела рядом, остро ощущая разделявшие нас дюймы, и провела пальцем по вихревым узорам, что вились по краям шали. Они завораживали: казалось, это санскрит, но плетение состояло из единой, непрерывной линии.

– Нет, не заклинания, – тихо ответила я. – Я долго билась, пока не поняла, что это. В ордене у меня была учительница, которая занималась тайными языками прядения – теми, что использовали в прошлом, когда магия была под запретом. Так прядильщики могли общаться без опаски. Думаю, народ твоей матери пользовался чем-то похожим на диалекты прядения Северного Индостана. И, если я права, это записи о ее путешествиях.

Его широко распахнутые, жадные глаза метнулись к моим.

– То есть как?

Стрелки часов ползли вперед, и их тиканье молотом отдавалось у меня в черепе. Но Конрад смотрел на меня с такой отчаянной мольбой, что напомнил мне Сильви в ту ночь, когда я застала ее за прядением и она молила меня о магии. Молила об ответах.

И снова я разрывалась между учительницей и прядильщицей. Две мои половины враждовали с той самой секунды, как я впервые ступила в Рейвенсгейт.

– Ну, смотри сюда.

Я придвинулась ближе и развернула шаль так, что она легла нам на колени, точно карта сокровищ.

– Видишь, вот этот узор отмечает место ее рождения – Турцию. Но прежде чем попасть на Британские острова, она путешествовала по всей Европе и Средиземноморью. Каждый фрагмент рисунка соответствует отдельной стране.

Я указывала на шаль, прослеживая пути Веры Норт через Дамаск, Крит, Рим, Париж, Лиссабон и другие места. Но вскоре осознала, что Конрад смотрит не на ткань, а на меня.

Я замолчала, подняла на него глаза и оказалась не готова к жаркому пламени его взгляда. В свете лампы его радужка вспыхивала золотыми нитями. Бедро Конрада прижималось к моему, и жар от соприкосновения пополз вверх по телу, пульсируя в животе. Меня почти мутило от того, как эта тихая, мягкая близость кружила голову.

– Ты сделала это для меня? – тихо спросил он.

Тепло от живота поднялось к шее, и я опустила глаза на шаль.

– Наверное, у меня слабость к ветхим, забытым вещам. Я не вынесла бы мысли, что она распустится.

Он продолжал смотреть на меня, и тишину нарушали только потрескивание огня и тиканье часов.

– Ты – Норт, Конрад, и этот дом – твое родовое гнездо.

Я вела ладонью по записям путешествий Веры, пока мой мизинец не коснулся его руки.

– Но это тоже твоя история. История, нитью протянувшаяся через континенты.

Затаив дыхание и замерев, я смотрела, как его мизинец касается моего – костяшка скользила по чувствительной коже пальца.

Я прочистила горло.

– Ты, э-э, говорил, у тебя для меня подарок?

Он моргнул, отстраняясь, словно очнувшись от чар.

– Да. Да, конечно.

Он протянул маленькую коробочку. Я уставилась на нее, и внутри все перевернулось.

– Это извинение, – сказал он чуть хриплым голосом, избегая встречаться со мной взглядом. – За то, что я был таким ослом после… той пирушки. И еще благодарность. За все, что ты сделала. За то, что нашла Сильви. И за дом.

– За дом, – эхом отозвалась я.

– И за меня, – добавил он тихим, как шелест листвы, голосом.

Его пальцы сжимали шаль.

Я опустила взгляд на коробочку, перевязанную тонкой золотой лентой.

– Не стоило.