Ведьма пустоши - Джессика Кури

– О Мойры, обязательно так драматизировать?

Я развязала ленту, сунула ее в карман ночной рубашки, подняла крышку… и ахнула.

– Это… Нет, не может быть.

Я коснулась тонкого мотка золотисто-желтой нити.

– Конрад. Конрад.

Я вскочила на ноги и заметалась по комнате; сердце неистово колотилось о ребра.

Он смотрел на меня застенчиво, с юношеским румянцем на щеках.

– Тебе нравится?

– Я… я даже не уверена, что мне следует к ней прикасаться.

Но я прикасалась, с благоговением давая нити скользить по ладоням, смакуя ее гладкость, невесомость. Волокна были тоньше, чем волоски на голове младенца.

– Морской шелк, – сказал Конрад. – Самая редкая и самая могущественная нить в мире.

– Я знаю, – прошептала я.

Я вспомнила морской шелк, который видела в лавке на Кинг-стрит – под стеклом и с отдельной охраной.

Тот, что лежал в коробочке Конрада, был длиннее раз в тридцать.

– Это стоит целое состояние, – сказала я. – Конрад, как ты?..

– У Моргейн он пылился столетиями. Незаметно стащить оказалось проще простого. Она и не вспомнит, что он у нее был.

Он опустил глаза на материнскую шаль, провел большим пальцем по тайному языку на кайме.

Я подавила дрожь, представив смех Лахлана. Если Конрад готов украсть для меня морской шелк, украдет ли он ветвь с Древа Двирра?

Нет. Я не узнаю. До этого не дойдет.

– И что мне с ним делать? – спросила я.

– Прибереги. Для чего-то особенного.

Слова застряли у меня в горле. Я только покачала головой, позволяя нити упасть обратно в коробочку – она стекала плавно, как жидкость, и свернулась там, словно пряденое золото. Я не могла отвести от нее глаз. И не могла унять бабочек, мечущихся в животе.

Такое не дарят простой гостье. Такое не дарят даже сестре, матери или лучшей подруге.

Такое дарят королеве… или возлюбленной.

Я пересекла комнату и тяжело опустилась в кресло, поставив коробку на столик – руки дрожали, и я боялась ее уронить. Подалась вперед, оперлась локтями о колени и запустила пальцы в волосы.

– О Мойры, – прошептала я.

– Ты хоть понимаешь, что наделала?

Он встал и в упор посмотрел на меня. Глаза горели лихорадочным огнем, в руке все еще была зажата шаль.

– Ты заставила меня желать то, чего я не имел права желать. Насколько проще была бы моя жизнь, если бы я никогда тебя не встречал!

Я уставилась на него.

Зарычав, он провел ладонью по лицу.

– Это не… я не то хотел сказать. Просто… будь ты проклята, Роуз, почему с тобой так трудно говорить? Ты все разрушила: мои планы, мои надежды, само мое представление о мире.

Он приподнял шаль и чуть ею встряхнул.

– Ты заставила меня захотеть выйти за границы, которыми измерялось мое существование, и испытать то, о чем я не смел даже мечтать… Роуз.

Мое имя звучало из его уст и проклятием, и молитвой.

– Этот дом теперь для меня тесен, – беспомощно проговорил он. – Ты понимаешь? Я уже не вернусь к тому, что было. Я был доволен жизнью, а ты лишила меня этого чувства. Я был в безопасности, а ты заставила желать броситься со скалы, чтобы проверить, умею ли я летать. Я никогда ничего не просил для себя, пока не явилась ты, с солнечным светом в волосах, и не пробудила во мне этот ужасный, неуемный эгоизм.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю, что хоть раз в жизни хочу сделать то, что делает меня счастливым.

Он отвернулся и заметался по комнате, так впиваясь взглядом в ковер, словно искал среди витых узоров нужные слова.

– Ты хочешь о чем-то меня спросить?

– Да, спросить… А как насчет тебя? Может, мы оба хотим одного и того же? Может, поэтому ты осталась здесь, даже узнав обо мне правду, когда любая другая убежала бы на край света?

Он остановился и посмотрел на меня через всю комнату, словно голодный нищий, умоляющий о спасении.

– Может, я хоть вполовину так же занимаю твои мысли, как ты – мои?

Я поднялась, шурша юбками; шаль соскользнула с плеч, и я позволила ей упасть на кресло. Коробку с нитью я поставила на стол.

Конрад медленно подошел ко мне, и его глаза изучали мое лицо, ища ответа. Но что я могла ему сказать? Что да, он постоянно в моих мыслях, что я уже который вечер ловлю его шаги за дверью, надеясь услышать сквозь дерево тихое «спокойной ночи»? Что я жду наших ночных встреч, и не только чтобы учить его, но чтобы смотреть, как он работает, хмурит лоб, пытаясь сладить с нитью в пальцах? Что я боюсь его отъездов и мечтаю, чтобы он скорее вернулся? Что я каждую ночь заново переживаю наш поцелуй, пока не взмокну и не сойду с ума от желания?

Как сказать ему, что я орудие его врага? Что мое сердце в лапах чудовища, убившего его отца?

Мой поцелуй станет для него ядом.

– Мы солгали Моргейн о том, кем друг другу приходимся, – сказал он. – А что, если… если наша ложь станет правдой?

Он остановился в шаге от меня. Еще чуть-чуть, и наши носки коснутся друг друга, а дыхание смешается. Даже отсюда я чувствовала его жар, видела, как расширились зрачки. Его глаза были мягкими, как темный, сладкий мед.

Он все еще ждал моего ответа, застыв в ожидании, и, казалось, весь мир замер вместе с ним.

Стоило мне шагнуть вперед, чуть поднять лицо, и он поцеловал бы меня. Я чувствовала это каждой клеточкой тела. Малейшее движение, легчайший намек, и он раскроется мне навстречу, как лист, тянущийся к солнцу.

– Конрад… я должна тебе кое в чем признаться.

– Признайся, что ненавидишь меня, и я сейчас же уйду и никогда больше не спрошу тебя об этом.

Шаль выскользнула из его рук и упала на изножье кровати. А потом его руки легли мне на талию и притянули так близко, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Признайся, что не чувствуешь того же, что и я.

Я не могла. И он это знал.

Его ладони скользнули вверх по моему корсажу, большие пальцы начали выписывать медленные, робкие круги, словно маленькие вопросы, что проникали сквозь ткань платья и обжигали кожу. Даже если бы я сказала, что ненавижу его – а я не ненавидела,– что я не хочу этого – а я хотела, о Мойры, как же я хотела, – мое тело выдало бы