Кайкейи - Вайшнави Патель

Горло болело так, что каждое слово впивалось в него, будто розовый шип.

– Ты можешь ехать верхом?

Лакшмана уже седлал наших лошадей.

– Что же еще остается?

Я то проваливалась в туман боли, то выныривала из него, пока мы не добрались до города. Полуденное солнце жгло мои раны со свирепой жестокостью. Ворота были заперты, но на наш крик тут же явился стражник.

– Какое у вас здесь дело? – потребовал он.

Лакшмана посмотрел на меня.

– Я приехала навестить свою мать, – сказала я хриплым шепотом. – Это мой сын, ее внук.

Солнце стояло у стражника за спиной, поэтому я не могла разглядеть, что он делает. Через мгновение он исчез. Другой стражник – а может, тот же самый – появился из нижней части сторожевой башни.

– Кто твоя мать?

– Кекайя, – ответила я. Во рту мучительно пересохло. Я закашлялась, нашарила дрожащими руками свой котелок с водой и поднесла к губам.

Стражник разглядывал меня, пока я пила.

– Ты видела… это, да?

– Да, – прошептала я.

– Мы не можем предложить вам защиту. Но пока можете войти, – сказал стражник, жестом приглашая нас, когда ворота открылись. – Дэви Кекайя живет в Благородном квартале, рядом с дворцом. Попросите стражника указать вам ее жилище.

Он жестом подозвал меня ближе.

– Если вы вздумаете отправиться еще куда-то в городе, мы об этом узнаем, – сказал он, а затем шлепнул моего коня по спине так, что тот рванулся вперед.

– Что это значит? – спросил Лакшмана, как только мы отъехали от стражников. – Твоя мать правда тут живет?

Я коротко кивнула, надеясь пресечь дальнейшие расспросы. Улицы вокруг были чисто выметены. Вдоль дорог стояли низенькие приземистые домишки из глины и соломы, немного отражавшие южную жару. Людей на улице было немного, а те, кого мы видели, казались настороженными и спешили по своим делам. Когда мы приблизились к центру города, перед нами открылся Благородный квартал. Потянулись жилые дома с красивыми арками из камня и кирпича, маленькие садики и рощицы манговых деревьев.

Но я не могла оценить этот вид: каждое мгновение, проведенное верхом, казалось вечностью. Когда я спустилась с лошади, одеревеневшая, словно просидела так несколько дней, меня всю пронзило болью. Я зашаталась. Лакшмана торопливо подбежал ко мне, осторожно взял под за локоть, и мы подошли к стражнику, стоявшему на углу.

– Я ищу Кекайю, – прошептала я.

Стражник указал на один из домов.

– Ты найдешь ее там.

Мы с Лакшманой шли медленно. С каждым шагом мои ожоги болели все сильнее, и голова раскалывалась.

– Ма, – сказал Лакшмана. – Хочешь, я тебя понесу? – Я покачала головой, и он, кажется, понял. – Уверен, она будет счастлива увидеть тебя после такой долгой разлуки.

– Да, – сказала я, потому что больше не могла вымолвить ни слова.

Из сторожки вышел мужчина, одетый в строгую белую тунику. Моя мать явно жила недурно.

– Что у вас за дело?

– Пришла повидаться с Кекайей, – ответила я, наугад отмерив нужную смесь надменности и доброты, которая обычно так хорошо мне удавалась. В этот раз ничего не вышло: язык заплетался, как будто я выпила слишком много вина.

– С министром Кекайей, – поправил он, задрав нос. – К ней приходит много людей. Ее время дорого, на всех его не хватит.

Я фыркнула, не успев сдержаться, и пробормотала себе под нос:

– Ну, это не новость.

– Прошу прощения?

– Я ее дочь, – проговорила я уже более внятно. Мужчина оглядел меня с ног до головы.

– Ну нет.

– Прошу прощения?

– Ты не дэви Мина. – Он перевел взгляд куда-то мимо меня. – Приношу свои извинения, министр.

Я резко обернулась. Передо мной стояла мать. Ее вид напомнил мне Плоскость Связи: вуаль старости скрывала лицо, которое я сразу узнала. Волосы у нее поседели и слегка поредели, но вздернутый подбородок и стальные глаза остались прежними.

Одета она была роскошно, по незнакомой мне моде: темно-синяя мантия, богато расшитая серебряными цветами, элегантно лежала поверх сари из белого и серебряного шелка. Я вновь почувствовала себя маленькой девочкой – растрепанной, невзрачной, робеющей перед ее холодной грацией. Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но у меня вырвалось лишь какое-то жалкое карканье.

– Эта женщина пришла сюда и просит встречи с тобой, министр. Утверждает, что она твоя дочь. Я уже хотел ее прогнать.

Моя мать подняла руку – жест, такой знакомый, что у меня заныло в горле. Мужчина сразу же замолчал.

– Кайкейи? – прошептала она. Я сжала губы и слабо кивнула.

Ее лицо сморщилось, и в тот же миг она превратилась из той матери, которую я знала, в ту, о которой мечтала. В ее облике была растерянность, горечь и любовь. Раньше я молилась, чтобы она проявила хоть какое-то из этих чувств, а теперь видела их все сразу, и мне хотелось плакать. Она протянула ко мне огрубевшие руки, и я отшатнулась. Все закружилось, меня подхватили чьи-то руки, и это было последнее, что я помнила.

Глава 27

Все кости у меня ломило. Разлепив тяжелые веки, я увидела незнакомую комнату. Но руки и горло были приятно прохладными.

– Кайкейи? Кайкейи! Ты проснулась.

Снова мама – смотрит на меня, а я лежу в постели. Мне пришлось подавить диковатый смешок при виде такого чуда.

– Давно?.. – спросила я. Говорить было уже не больно.

– Целый день прошел.

– И ты… была здесь?

Я увидела, как на мамином лице промелькнули разные чувства, словно она выбирала, какую историю рассказать, и вошла в Плоскость Связи. Тоненькая фиолетовая цепочка соединяла нас.

– Я только что отослала твоего сына умыться, – честно ответила она. – Целитель позаботился о твоих ожогах, они выглядят уже гораздо лучше. Лакшмана объяснил, откуда они у тебя. Мы очень хорошо научились лечить такие раны.

У меня было столько вопросов!

– Как ты меня узнала?

Мамины брови удивленно изогнулись.

– Ты же моя дочь.

– Ты на меня и в детстве-то почти не смотрела. Как же узнала взрослой?

Мне не нравилось, как по-детски звучит мой голос – жалкий, хнычущий.

– Видела твой портрет, – сказала она, наклоняясь, чтобы убрать волосы с моего лица. – Знаю, что не была хорошей матерью для тебя и твоих братьев. Я была несчастлива при дворе, и вы заслуживали лучшего. Но когда поняла, что больше никогда вас не увижу, это разбило мне сердце.

В горле у меня застрял комок, и я не могла произнести ни слова. Да и что тут говорить? Она сделала то, что сделала, и никто из нас не может вернуться