Друг отца. Под кожей греха - Anna

Внутри всё ещё было упрямство, но сил на войну не осталось. Наверное, их смыла вода вместе с остатками моей гордости.

— Я боялась, — призналась едва слышно. — Боялась, что однажды ты проснешься и поймешь, что я тебе больше не нужна. Что все это закончится. А я уже не смогу жить как раньше. Не смогу без тебя, без этой… жизни. Без ощущения, что рядом есть человек, который смотрит на меня так, будто я — не ошибка.

Адриан отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Анастейша, ты действительно до сих пор не поняла? — В его голосе больше не было злости. Только усталость и какая-то страшная, честная нежность. — Мне плевать на роскошь, дома, деньги и весь тот картонный блеск, который ты так ненавидишь. Я бы отказался от чего угодно, если бы пришлось выбирать между этим и тобой.

Я нервно усмехнулась.

— Очень драматично.

— Хочешь, могу повторить суше и менее красиво.

— Не надо.

— Надо. Потому что ты умеешь превращать признания в шутку, когда тебе страшно. — Он большими пальцами стер влагу с моих щек — воду или слезы, я уже не различала. — Я люблю тебя. Не удобную. Не спокойную. Не благодарную за красивую жизнь. Тебя — упрямую, резкую, невозможную.

У меня что-то болезненно сжалось под ребрами.

— Ты ужасный человек, Адриан.

Я фыркнула сквозь слезы.

Он помог мне встать. Куртка давно свалилась на землю, рубашка промокла и прилипла к телу, волосы растрепались — непривычный, почти юный вид для мужчины, который обычно выглядит так, будто рожден управлять людьми и подписывать приговоры одним росчерком пера.

Адриан сунул руку в карман брюк и, поморщившись, достал ту самую маленькую бархатную коробочку.

Я уставилась на нее, не веря глазам.

— Ты издеваешься?

— Немного, — спокойно ответил он. — Я хранил его. Не потому, что был уверен в хэппи-энде. А потому, что не смог выбросить. И не собираюсь отдавать его кому-то ещё. Так что… — он взял мою дрожащую левую руку — хватит мучить меня, Анастейша. Давай доведём дело до конца и сыграем свадьбу.

Я посмотрела на кольцо. На его длинные пальцы. На упрямую складку между бровей.

— Это не очень похоже на романтическое предложение, — прошептала я.

— Ты упала в пруд. Я работаю с тем, что есть.

Я рассмеялась — по-настоящему, впервые за долгое время.

— Ладно. Но только потому, что ты спас меня от ужасной смерти… и теперь обязан на мне жениться.

— Какая жертвенность с твоей стороны.

— Невыносимая.

Он надел кольцо на мой палец.

И в ту же секунду всё вдруг встало на свои места. Без пафосной музыки — и слава богу. Без закатов — это вообще ни к чему. Без идеальных декораций. Просто холодный воздух, мокрая одежда, серое небо и он, целующий меня так, будто возвращает себе то, что чуть не потерял навсегда.

Я ответила. Жадно. Чёрт, я сама удивилась, насколько жадно. Пальцы цеплялись за него, а мозг где-то потерялся — привет, контроль над собой.

Пусть ветер видел. Пусть клены шептались над нами. Пусть весь этот проклятый городок запомнил: мы помирились не тихо, не гладко, не красиво — зато по-настоящему. Так, что теперь уже невозможно сделать вид, будто ничего не было.

—— ✤ ——

К вечеру я согрелась, высушила волосы и надела одно из платьев Маргарет — кремовое, мягкое, с длинными рукавами. Она кудахтала надо мной добрых полчаса, то проверяя, не поднялась ли температура, то пытаясь всучить еще один плед, то с совершенно девчоночьим восторгом поглядывая на мое кольцо.

— Ну дай посмотреть еще раз, — попросила Маргарет, когда мы спускались к ужину.

В столовой уже ждали отец и Адриан. На столе дымилась запеченная индейка, стояла миска с картофелем, тарелки с овощами, бутылка вина и хлеб в плетеной корзине. Дом пах розмарином, жареным мясом и чем-то уютным, почти давно забытым. Семьей, наверное. Именно так пахнет семья, когда люди садятся за один стол не ради приличия, а потому что им есть что делить, кроме соли и хлеба.

Отец поднял на меня взгляд, затем перевёл его на руку.

— Надо же, — протянул он. — Стоило оставить вас двоих без присмотра на пару часов, и вы уже решили удвоить количество свадеб в этом доме.

Адриан отодвинул для меня стул.

— Я молодец, правда?

— Не льсти себе, дружище. Я просто пытаюсь морально пережить тот факт, что мой лучший друг настолько наглый, что теперь официально становится бедствием для моей дочери… и, судя по всему, ещё и мужем.

— Папа, — предупредила я.

— Что? Я очень деликатен. Вообще-то собирался сказать «сомнительного, но, к сожалению, харизматичного бедствия».

Маргарет легонько шлепнула отца по плечу салфеткой.

Ужин начался с довольно мирной ноты, если не считать того, что отец каждые пять минут вставлял комментарии, от которых хотелось то смеяться, то спрятать лицо в ладонях.

— Значит, у нас две свадьбы, — подвела итог Маргарет, раскладывая картофель по тарелкам. — Моя со Стивеном и ваша с Адрианом. Прекрасно!

Она засияла.

— Это… очень символично.

— О, конечно, — протянул отец. — Нет ничего символичнее, чем вести дочь к алтарю, зная, что женихом будет мужчина, с которым ты пил виски и обсуждал бейсбол.

— Мы обсуждали не только бейсбол, — спокойно вставил Адриан.

Я уткнулась в бокал с соком, скрывая улыбку. Сарказм отца был настолько прозрачным, что им можно было резать стекло, но за ним уже не стояла та холодная неприязнь, которую мы все боялись увидеть. Скорее — усталое смирение мужчины, который понимает: спорить поздно, остаётся только надеяться, что этот самоуверенный тип действительно сделает его дочь счастливой

Адриан, кстати, держался безупречно. Отвечал ровно, не злился, не огрызался. Лишь иногда уголок его губ едва заметно дергался, и тогда я понимала: он тоже получает удовольствие от этой словесной дуэли.

— И когда свадьба? — спросила Маргарет.

Мы с Адрианом переглянулись.

— После вашей, — ответил он. — Не хочу красть у вас день.

Отец фыркнул.

— Благородство проснулось.

— Представь себе.

— С трудом.

Я положила ладонь на стол. Адриан, не глядя, накрыл ее своей.

Господи. Какая же это простая вещь — чужая ладонь поверх моей. И как много она приносит спокойствия.

— Я хочу доучиться, — воскликнула, решив впервые за вечер перейти от шуток к тому, что действительно важно. — Не бросать университет. Вернуться в Нью-Йорк, закончить учебу, а дальше… дальше посмотрим.

Адриан повернул ко мне голову.

— Никаких «посмотрим». Ты доучишься. Это не обсуждается.

— Спасибо, что разрешил.

— Пожалуйста. Обращайся.

— Какая прелесть, — заметил отец. — Уже даже спорите, как женатые.

— Это потому что они спорят без ненависти, — мечтательно ответила