Любовь, которую ты примешь - Рина Сивая

грех. – Я не знала, – наконец прошептала я, сжимая в руке истерзанную салфетку. – Разумеется, – Габриэлла повернулась ко мне, и в ее глазах не было ни стыда, ни смущения. Только та самая усталая мудрость, что проступала в ней все чаще в последнее время. – Тогда я была уверена, что любовь оправдывает все. Что наши чувства – это нечто настолько возвышенное и особенное, что обычные правила для нас не писаны. Что его жена – просто помеха, досадное недоразумение. Она подошла ближе и села на край дивана, смотря на меня прямо. – А знаешь, что было самым страшным? – спросила она, и ее голос стал тише. – Не скандал, когда все раскрылось. Не осуждение. А то, что в самый трудный момент, когда на меня обрушился весь мир, он… отступил. Спас свою репутацию. Свою семью. А я осталась одна. С разбитым сердцем и клеймом «другой женщины», покусившийся на счастливый брак. Я понимала, что история мамы – не такая, как моя. Как минимум, Арнау не был женат – если только на работе, как максимум – он не отступал от меня, а наоборот – наступал, обвиняя. Но… Ее слова падали, точно камни, добивая те осколки, что еще остались от моего сердца. – Он предложил мне деньги, – продолжила мать, и ее губы искривились в горькой усмешке. – Не извинения. Не попытку все исправить. Деньги. Мол, это утешит меня и закроет вопрос. Как будто я была… испорченным товаром, который можно списать с убытками. Голос сеньоры Солер все еще звучал ровно, словно она рассказывала не о себе, а о ком-то другом, и я невольно восхищалась ее выдержкой и самоконтролем. Я догадывалась – по этой усмешке, по сияющим глазам – что маме до сих пор было больно, но на с этим справлялась. В отличие от меня. – Зачем ты мне это рассказываешь? – с трудом выдавила я. – Потому что я вижу тебя, сидящую здесь, в четырех стенах, – ее голос стал жестким, почти суровым. – Я вижу, как ты ждешь, что он придет. Что он поймет. Что он выберет тебя. И я вижу в тебе себя сорокалетней давности. Такую же наивную. Такую же слепую. Резко распрямившись, мама встала и подошла к окну, отодвинув край шторы. Дневной свет на секунду ослепил. – Мужчины, подобные Арнау Серра, милая, они не меняются. Они не идут на жертвы. Не рискуют тем, что выстроили годами. Их мир держится на контроле, логике и выгоде. А любовь… любовь для них – непредсказуемый и опасный фактор. От которого либо избавляются, либо пытаются контролировать. Как он и пытается сейчас, я уверена. Она обернулась, и ее взгляд был полон непривычной для нее жалости, прикрытой нежностью. – Он не придет, Рири. Не в том смысле, в каком ты ждешь. Он может предложить тебе сделку. Контракт. Финансовое урегулирование. Все, что угодно, кроме того, в чем ты на самом деле нуждаешься. Потому что он не способен на это. Так же, как не был способен на это тот мужчина в моей жизни. Я смотрела на маму, не отрывалась, слышала, как ее слова разносились эхом по пустой голове, и все мое существо отказывалось верить. Цеплялось за последние обрывки надежды. – Но Арнау… он не такой, – слабо возразила я. – Он… – Он что? – мать мягко прервала меня. – Он с тобой честен? Без страха показывает свои чувства? Борется за тебя, а не отгораживается от тебя юридическими документами? Ее вопросы были слишком меткими, и ни на один из них у меня не было ответов. Были только воспоминания. Его холодность в кабинете. Его отстраненное заявление. Его молчание. – Я не хочу, чтобы ты прошла через то же, что и я, – голос Габриэллы снова смягчился, и мама медленно приблизилась, вновь присаживаясь на диван, но в этот раз рядом со мной. – Потратила лучшие годы, ожидая того, кто никогда не придет. Разменяла свою жизнь на чужой страх. Ты сильная, Мария. Сильнее, чем я была в твои годы. Не позволяй этому сломать тебя. Ее тонкая, ухоженная ладошка накрыла мой кулак с несчастной салфеткой и несильно сжала. Это был первый раз, когда я ощутила материнскую поддержку. Да, она не была абсолютной, да, перед этим мама прямым текстом сказала, что я виновата в сложившихся обстоятельствах сама. Но она думала обо мне. Впервые думала как о живом человеке, а не средстве для достижения целей. – Отпусти, Рири, – спустя паузу продолжила мама, едва заметно поглаживая мое запястье большим пальцем. – Отпусти Арнау и свои чувства к нему. Я понимаю, что сейчас тебе кажется, что он – твоя единственная любовь, и другой такой уже не будет. Но это не так, милая. Твой человек тебя найдет сам. Как меня однажды нашел ваш отец. Вот теперь улыбка сеньоры Солер была самой искренней из всех, что я видела у нее за всю свою жизнь. Любовь наших родителей была безусловной, иначе вряд ли бы в их браке появилось столько детей, да еще и с такой разницей в возрасте. И я знала, что смерть папы очень сильно ударила по маме – поэтому она сейчас и отворачивалась, пряча слезы. Потому что, несмотря на всю свою холодность, любить Габриэлла Солер умела. Просто… не всех. – Я… – я запнулась, пытаясь поймать немногочисленные разбегающиеся мысли, и все-таки призналась: – я не знаю, что тебе сказать. – Да ничего и не надо, – сделав вид, что поправляла стрелки, а не вытирала слезы, мама отмахнулась и поднялась с дивана. – Я догадываюсь, что мои слова для тебя сейчас ничего не значат. Поэтому просто… подумай. Я во все глаза смотрела на мать, которая отбирала у меня салфетку, подбирала с журнального столика такие же бумажные комочки, а после все вместе несла в сторону мойки. Это Габриэлла Солер только что не стала продавливать свое собственное мнение как единственно верное? Это точно она предлагала мне подумать, а не указывала, что делать? – По-моему, мою мать похитили инопланетяне, – произнесла я, глядя на то, как со второй попытки мама находила шкаф, за которым пряталось мусорное ведро. – Кто вы и что сделали с настоящей Габриэллой Солер? Она закатила глаза и отвернулась, чтобы помыть руки, а когда разворачивалась обратно, ничто не указывало на то, что совсем недавно эта женщина проявила чудеса понимания,