Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Джентльмены разразились шквалом аплодисментов, но леди сочли выступление несколько пресным. Впрочем, последняя сцена и их захватила. Три безжизненных тела лежат на белом песке, а над ними рыдают, заламывая руки, безутешные вдовы. Молодой Медуза выглядел убедительно, а страдания рыбацкой жены, сыгранные миссис Водяной Землеройкой, доказывали, что ей самой довелось пережить серьезное личное горе.

Далее последовала сцена последних проводов тела Лилейной Девы из Астолата[78]. Эту картину, как и «Рыбаков», больше всего любили ставить на Морском берегу. Лилейную Деву играла, конечно же, Лили Краб, распростертая на ложе из роскошных водорослей в огромной ракушке с розовыми зубцами по краям. Ракушка-лодка покачивалась на водах бассейна, а на носу ее сидел мистер Жаба – прекрасное воплощение скорбного карлика, сопровождающего тело почившей в Камелот и подчеркивающего лишний раз своим уродством ее красоту.

У края бассейна стоял прекраснейший Буревестник в роли короля Артура. Другой Буревестник играл Ланселота. А хорошенькая мисс Литорина выступала в роли Гвиневры.

Многие из гостей не то что не знали сюжета «Королевских идиллий» Теннисона, но даже никогда про них не слышали, однако старательно прикидывались, будто прекрасно все понимают, и аплодировали, замечая одобрительно: «Очень мило», «Весьма изысканно», «Делает честь молодым исполнителям» – или же вовсе: «Коме ля фо», как выразилась старая миссис Лобстер, исковеркав в погоне за светскостью расхожее «комильфо». Она была из простых, образованием не блистала. Светские познания ее не заходили дальше рецептов салатов, да и этими она была обязана тому, что отец ее много лет назад держал рыбный ресторан.

Последней вниманию публики предложили «Невесту корсара» по мотивам восточных поэм Байрона. Колумб являл собой сурового отца, Лили – его прекрасную дочь. Оба предстали перед зрителями в белых греческих одеяниях. Вообразите, какое эффектное то было зрелище. Картину задумали не статичной, а разыгрываемой в движении. Гайде, возлежа на оттоманке, предавалась мечтам об отчаянном смельчаке, лунной ночью распевавшем у нее под окном серенады. И этот самый смельчак, одетый корсаром, ворвался к ней с толпою соратников. Корсар-Океаникус, мрачный, яростный и мелодраматичный, словно полдюжины Байронов, изрядно воодушевил зрителей, сбив с ног величественного «отца» Колумба и воскликнув: «Тиран! Бросаю вызов я тебе! Ха-ха! Она моя!» А затем, перекинув Лили через плечо, унесся со сцены.

Трагический накал и торжество справедливости вызвали длительные аплодисменты вперемежку с криками: «Браво, Лоб! Браво!» Но когда занавес поднялся, сцена оказалась пуста, если не считать простертого ниц, полуоглушенного и совершенно сбитого с толку Колумба, нападение на которого постановщиком не предусматривалось.

Черепаха лежал, тупо уставясь в одну точку, и выглядел так необычно, что шутники, которые подняли занавес, поторопились его опустить, а Колумба, наоборот, поднять. Все рассыпались в похвалах Океаникусу. Лобстеры сияли от гордости.

– Изумительно! Так захватывающе! – с придыханием говорили молодые леди.

– Лоб превзошел самого себя, – восторгались молодые джентльмены.

Когда воодушевление поулеглось, публика несколько смутилась: отчего звезды вечера не выходят на сцену за вполне заслуженной данью оваций?

Были предприняты поиски, но безрезультатно. Миссис Краб забеспокоилась. Кто-то предположил, что пропавшие, возможно, оступились, гуляя по берегу, упали, ушиблись и теперь приходят в себя.

Поиски возобновились, но Лили и Океаникуса след простыл. Наконец пожилой Медуза, отдыхавший на берегу, припомнил:

– Ну да. Попадалась мне здесь на глаза молодая пара недавно. На лодке отчалили. И вроде как они говорили еще, что успеют зайти к доктору Треске, прежде чем на пароход отбывающий сядут.

Стоило этой ошеломляющей вести дойти до всех присутствующих на приеме, как миссис Краб упала в обморок, коммодор затряс оставшимися конечностями и разразился бранью, достойной портовых кабаков. А мисс Москито торжествующе прозудела:

– Вот! Я, как всегда, права!

Вечеринка на этом и завершилась, и, когда последняя волна увлекла гостей прочь от берега, миссис Черепаха, вздохнув глубоко, произнесла:

– Ну наконец-то светский сезон позади. Прощайте, мода, флирт и легкомыслие! Мы можем снова вернуться к простой и разумной жизни, какая и подобает достойным существам.

«Мои девочки» и другие истории

I

Мои девочки

Однажды я написала рассказы о нескольких симпатичных мне мальчиках, с которыми была хорошо знакома. Представительницы прекрасного пола одолели меня вопросами: «Почему только о мальчиках?» И, упрекая в предвзятости, призывали как можно скорее приняться за рассказы о девочках. Я отвечала уклончиво, что, мол, подумаю, и если когда-нибудь наберу достаточно материала для подобного замысла, то их просьбу исполню.

С тех пор прошло шесть лет, на протяжении которых я при каждом удобном случае приглядывалась внимательно к самым различным типам предполагаемых своих героинь, удивляясь и одновременно радуясь, как быстро начали они меняться к лучшему, когда перед ними открылись к тому возможности.

Бедные девушки всегда вызывали во мне сочувствие и уважение, ибо нужда быстро выковывала из них храбрых женщин, – если, конечно, были они наделены от природы хотя бы толикой внутренней силы и таланта. До чего же проигрывали на их фоне в моих глазах девушки из семей обеспеченных! Они мне казались похожими на хорошеньких бабочек, порхающих беззаботно по миру, который требует от всех нас множества неотложных дел. Такого мнения я и придерживалась, пока оно не было поколеблено визитом в один из нью-йоркских домов. Хороший урок, который мне там преподали, заставил меня куда шире смотреть на вещи.

В комнате находилось несколько молодых, красиво одетых девушек, и я, конечно же, мигом отнесла их к разряду «бабочек». Но вот, поинтересовавшись у одной из них, чем она намерена заниматься теперь, когда окончила школу, я получила ответ, который меня поразил:

– Сейчас под руководством своего дяди изучаю право.

Другая сообщила, что изучает медицину. Третья всерьез посвятила себя музыке. А четвертая и деньгами, и сердцем деятельно включилась в работу самой крупной благотворительной организации этого великого города. Словом, те, кого приняла я за «бабочек», оказались, при всем изысканном своем облике, на самом деле трудолюбивыми пчелками, по мере сил насыщавшими окружающий мир натуральнейшим медом.

И доброе мнение мое о них лишь возросло, когда ни одна из них не оказалась настолько глупа, чтобы попросить у меня автограф.

Беседуя с множеством других девушек, я обнаружила у большей их части настроенность на какую-нибудь серьезную цель. Многие уже добились ее, и одержанные ими победы, возможно, служат хорошим примером для тех, кто пока лишь набирается смелости, надев доспехи, ринуться в битву за свое будущее.

Некоторые из этих новых моих знакомок были уже совсем взрослые, но, поскольку замуж они еще не вышли, я