Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

рук. Кляп глубоко вре́зался американцу в рот, заставил выпятить нижнюю челюсть, отчего лицо казалось уродливо непропорциональным. Тёрнер не издавал ни звука, не шевелился. Рита вспомнила, каким он был в первые дни после крушения, на пляже бухты Спасения, его приятную полноту, непоколебимую уверенность в обыденном. Вспомнила, как американец с видом недовольного туриста сидел под пальмой и брезгливо поглядывал на прочих выживших пассажиров, позволивших отчаянию и страху захлестнуть себя без остатка. Теперь Тёрнер лежал сломленный. Такими же сломленными, уставшими от страданий и готовыми принять любое предложенное им избавление лежали Мактангол и Адриан. Второй механик из экипажа «Амок Лайта» вовсе представлялся мертвецом в прозрачности синюшной кожи и видимой помятости расплющенного лица.

Папа возвышался над связанными пленниками. Говорил громко и ясно. Изредка оборачивался к Махалинг Бато, но чаще обращался к наполнившим пещеру островитянам. Те в ответ покорно внимали его словам. Внешность и голос папы казались Рите не менее чужими, чем его властная жреческая манера воздевать руки, распахивая рукава и будто приглашая паству в отеческие объятия. Папа восторгался благоденствием на острове. Возвещал долгую и славную жизнь Хранителям великого Махалинг Бато. Говоря о прежних распрях и страхе, обитавшем в сердцах людей, папа взвывал, запрокидывал голову и выбрасывал слова прямиком в распахнутые над ним Врата, затем спокойнее объявлял об умиротворении, снизошедшем на островитян по щедрости могучего истукана.

Следом папа заговорил о продвинувшихся работах над садовыми террасами, о плановой расчистке Малого плато от растительности, мешавшей пирамидальному храму, строительству которого островитяне посвятят ближайшие годы. Папа долго живописал красоту и благостность будущего святилища, озарённого лучами вечного солнца, после чего упомянул возведение нового моста через Гиблую реку и возведение защитных укреплений в её устье. Напомнил островитянам об успешной охоте на тикбаланга, долгое время препятствовавшего освоению Устричного леса. Тикбаланг, загнанный в нору постыдного жилища, искупался в очищающем пламени священного огня, стал духом мангрового леса, навсегда запертым в границах Гиблой долины и призванным терзать тех, кого общинный суд приговорит к изгнанию в зловонные топи. «Бедный Мануэль…» Рита знала, что защитить филиппинца было не в её силах, но чувствовала вину за его гибель. Надеялась, что папа преувеличил успешность проведённой охоты, а духом назвал живого Мануэля, теперь не рисковавшего выбираться за пределы долины. Обмазанный илом, заросший грязными волосами, исхудавший, он вполне мог сойти за бродячего призрака.

Далее папа заговорил тише. Вкрадчиво, одержимо обратился к слушателям:

– Мы давно живём парами, мы делим общий кров и соприкасаемся друг с другом в священном союзе, но за срок, достаточный для зарождения новой жизни, ни один младенец не огласил остров плачем. Махалинг Бато приютил нас. Вознаградил за страдания, преследовавшие нас в Мёртвой земле. Пришло время молить его о новой милости.

Папа поднял голову с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Долго стоял так, ужасая Риту блаженной гримасой.

– Махалинг Бато дремлет. Наши земные слова слабы и не достигают его ушей. Лишь смерть способна усилить наш голос. И человек, добровольно отдавший жизнь, станет гонцом – вознесёт к Махалинг Бато самые сокровенные из наших просьб. И он в милости своей к детям своим проявит щедрость свою, даруя нам желанное. Мы долго наслаждались цветущими садами, обильным морем и дозволенным счастьем плодородной земли. Мы подготовили Барангай к прибытию новых Хранителей, а значит, пришло время призвать их к нашим очагам.

Папа продолжал одновременно утомлявшую и завораживавшую речь, нарушить которую не смел никто из собравшихся в пещере людей. Объявил, что сегодня на закате гонец отправится в путь, после чего островитяне разойдутся по хижинам и предадутся священной близости, впитывая в себя милость Махалинг Бато. Пройдёт время, и женщины понесут. И первое рождённое на острове дитя станет краеугольным камнем их храма. Его нарекут сыном истукана, и оно, живое, полнокровное, ляжет в основании будущей пирамиды, примет первую глыбу фундамента могильной плитой. Дитя станет духом, оберегающим храм от разрушений, способным впредь без посредничества гонцов возносить Махалинг Бато просьбы островитян: достаточно будет прочесть молитвы в его присутствии, чтобы он передал их Отцу и рассказал тому о щедрости сделанных подношений.

Рита забыла обещание, данное друзьям: мельком проведать родителей, не задерживаться в пути и скорее вернуться назад, к Соляным прудам. Забыла ждавшую её лодку и важность отчаянного плаванья на восток. Потрясённая, лежала на корнях и с болью наблюдала за происходящим в карстовой пещере. Папа, такой чужой и в своей чужести пугавший Риту, продолжал говорить, сбиваться на истовый крик, воздевать руки. Потом замер, оставив правую руку простёртой, и Габриэль вложил в неё обнажённое мачете.

– Время избрать гонца! – провозгласил папа. – Кто, ответьте мне, примет эту щедрость судьбы? Кто услышит глас божий и унесёт в вечность его благостное звучание?

Островитяне прежде позволяли себе переминаться с ноги на ногу или вертеть головой, теперь же застыли каменными изваяниями, будто опасались привлечь внимание жреца. Их опасения были напрасными. Папа обращался исключительно к трём пленникам, лежавшим у него в ногах. Ни Тёрнер, ни Мактангол, ни Адриан не отозвались на вопрос. Только второй механик, ещё более жалкий и измученный, чем в тот день, когда Рита видела его в последний раз, тихонько заскулил.

– Кто?! – повторил папа.

Он встал на колени возле пленников, приложился к их обнажённым телам, изобразил, что слушает их шёпот. Поднявшись, сделал указующий жест, и по террасам прокатился рокот удовлетворения. Габриэль и Багвис торопливо уволокли двух филиппинцев, оставив на помосте одного Тёрнера. Папа провозгласил Говарда гонцом великого племени Хранителей, присягнувших на почитание и восславление древнейшего реликта земной эпохи, его восславлением призванных истончить призрачные границы анклава и позволить божественному сиянию реликта наполнить всю Современную эпоху.

Рита видела, как трясёт американца, как ещё больше округлились его безумные глаза, как в них заблестели слёзы, когда Габриэль принялся срезать с него тугие путы. Рита и сама плакала. Надеялась, что безумие во взгляде Тёрнера не поверхностное, что оно успело поразить его сознание целиком, а значит, смягчило ужас перед неизбежным. Багвис сорвал кляп. Пленник безмолвно встретил освобождение измученного и неспособного к сопротивлению тела. Не разгибал рук, не шевелил ногами, не закрывал рот, из которого стекала густая жижа пенистой слюны. Так и лежал с оттопыренной челюстью, уродством уподобляясь кровожадному Махалинг Бато. Не произнёс ни слова, когда Габриэль и Багвис подняли его по крутой лестнице на колени истукана – там уложили на базальтовом камне, отшлифованном и украшенном глубокими желобками.

Островитяне оживились. Те, кто стоял или сидел на нижней террасе, торопились перебраться повыше,