Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

скучивались на западной стороне карнизов, чтобы сполна обозревать торжественные проводы гонца. Папа тем временем не смолкал. Говорил о Тёрнере как о близком друге. Рассказывал, как они вместе поддерживали порядок на острове, с какой заботой оберегали доверившихся им людей. Папа называл американца своим отцом, братом, сыном, своим возлюбленным и наперсником, лучшим из островитян, в самоотречении доказавшим готовность предстать пред древним божеством. В ответ ему раздавался одобрительный гомон островитян. Мама, Роуз и старик Баньяга, не снимая капюшонов, готовили Тёрнера: покрывали кожу кокосовыми сливками, украшали волосы бутонами красных и жёлтых цветов, закручивали бороду и обнажали худую шею, что-то шептали американцу на ухо и ласково вели ладонями по ссадинам, вкладывали пальцы в нагноившиеся глубокие раны и с трепетом принимали каждое содрогание его тела.

Глаза у Риты воспалились от слёз. К тому же сам воздух, поднимавшийся из Врат, стал горячим, едким. Обитель менялась. Огни в жаровнях и светильниках без видимой причины усиливали свечение, их пламя вздымалось выше, коптило гуще, а отблески костров сходились липкими разводами на портьерах воздушных корней, собирались полосами на поверхности туфового великана – в их игре казалось, что истукан оживает. Покрывавшие его письмена делались выпуклыми, различимыми даже издалека, словно по их бороздкам сочилась желтоватая кровь. Глазницы истукана, его раскрытая пасть наполнялись испарениями травяных курений и становились похожими на бездну молочных озёр.

С верхней террасы раздались заунывные звуки бамбуковой флейты и пластинчатого варгана. Они задавали ритм, в котором подрагивала пещера. Разрозненные фигуры островитян приплясывали, одновременно ударяли ногой о гранитные плиты карнизов, хлопали ладонями по бамбуковому парапету. Рите чудилось, что и сам Махалинг Бато кренится им в такт. Одурманенная испарениями, не могла отвернуться, оторваться от корней фикуса и бежать прочь от Священной рощи. Смотрела, не упуская ни единого движения папиных рук, и слушала, не упуская ни единого произнесённого им слова.

Над Креветочным хребтом собрались грозовые облака. Приближался вечер нового ненастья. Как быстро и неразличимо бежало время! Рита утратила над ним контроль, заблудилась в его путаных отрезках, не зная, давно ли поднялась на Обзорное плато, давно ли лежит на кромке Врат. Всегда лежала здесь. Она лишь корень, питающийся соками Священного озера. Она лишь растение, взращённое истуканом и принуждённое наблюдать за его пробуждениями, за торжеством и падением новых Хранителей, притянутых к острову отголосками его власти. Она и есть Первородное древо, дававшее приют мангианам, жертвам кораблекрушений и странникам, искавшим погибели в безмятежных водах Миндорского пролива. Вот и кожа покрылась древесными шелушинками, вот и пальцы вросли в слоистый суглинок, вот и глаза остекленели кусочками ледяного кварца.

Габриэль и Багвис вывели из кельи Майкла. Лунатик был закутан в богатые одежды, расшитые синими узорами, подобными узорам на теле Махалинг Бато. Филиппинцы держали его под руки. Направили опьянённого очередными видениями оракула, помогли ему спуститься со второй террасы, перейти на мост, приблизиться к пьедесталу, взойти на циклопические колени истукана. Папа вложил в руки Майкла мачете. Островитяне продолжали колотить по изгороди, выли, смеялись. Их голоса сплетались в единый оглушающий гул, в них затерялись даже звуки флейты и варгана.

Привратники пали на колени. Уткнулись лбами в бамбуковое покрытие помоста. Среди них была мама. Что с ней случилось? Возможно ли, чтобы она утратила себя в безумии? Родная мама, с такой мелочной, житейской заботой присматривавшая за Ритой, влажной тряпкой протиравшая матовые листья домашних драцен и упрямо вычищавшая грязь из дальних углов кухни. Одетая в мохеровый свитер с пушком, она вывешивала в коридоре голубенькие дипломы своих учеников и благодарственные письма от организаторов рождественских викторин. Когда Рита, ещё совсем маленькая, долго кружилась на баскетбольной площадке у сорок седьмой школы, а потом, затянутая в непрекращавшийся водоворот, плакала от бессилия и тошноты, мама баюкала её в кроватке, гладила Риту по головушке и приговаривала, что сон всё излечит. И стряпала самый вкусный, самый нежный черёмуховый торт. И просто была любимой, родной мамой. Даже когда злилась, когда выговаривала Рите за её непослушание… А теперь она лежала ниц пред Майклом, поднявшим мачете. И папа лежал. И оба они ждали свершения, по жестокости превосходившего всё, что когда-либо видела Рита, и верили в его благость, алкали его, просили его, предвкушали до мелкой дрожи суеверного упоения.

Когда Майкл, размахнувшись, опустил мачете на шею Тёрнера, Рита закричала. Крик предательски ринулся вниз, в карстовую пещеру, но затерялся в грохоте двух десятков голосов.

Рита вскочила. И побежала.

Неслась между деревьями, и они хлестали её плетьми ветвей. Ныряла во мрак наступившей ночи. Оступалась, падала, но поднималась и неслась дальше. Перед глазами мерцали картинки брызнувшей крови. Рита видела каждую отдельную каплю, выхваченную жадно полыхавшими огнями костров. Выбравшись из Священной рощи, продолжала бежать. Не понимала, какое направление выбрать. Её ждали. Но кто? Она должна была выполнить поручение. Но какое? Рита споткнулась и упала ничком, едва выставив руки и разбив их о мелкие камни. Запыхавшись, лежала на месте. Тело, расшибленное, тряслось. Голова гудела. Рита не сразу сообразила, что в действительности дрожит земля, само Обзорное плато, а гул приходит снизу, из недр Креветочного хребта. Следом Рита осознала, что и мерцавшие перед ней капли крови – лишь алые отблески стороннего свечения. Обернувшись, увидела, что ночной мрак над Священной рощей разомкнут. Его рассёк огненный столб, вырвавшийся из обители Махалинг Бато.

Гул нарастал. Камни вокруг выплясывали, сталкивались, гремели. Где-то неподалёку рушились хлипкие останцы и базальтовые гряды. Рита, не поднимаясь, поползла спиной прочь от Священной рощи, и гул выродился в оглушивший её металлический грохот. Огненный столб над Вратами расширился, поглотил обрамлявшие их кроны деревьев, и в нём, как в трубе с прозрачными стенками, взметнулся громадный, ослепительно белый пузырь плотного дыма. Алое свечение разом прекратилось, но внутри пузыря мерцали серебристые и кобальтовые зигзаги молний. Они трещали, наполняя воздух запахом серы и делая его шершавым, ощутимым. Каждый вдох оставлял во рту и на гортани маслянистую плёнку. Дышать становилось тяжело.

Рита сучила ногами. Отталкивалась от земли, отползая дальше от Священной рощи. Встать не могла. И не отводила глаз от гигантского пузыря, поднимавшегося в небо над Обзорным плато и вытягивавшего за собой извитую серую пуповину дыма. Пузырь приплюснулся, превратился в округлую шапку чудовищного гриба. В нём продолжали сверкать молнии. Затем дымовая шапка расползлась неравномерным овалом. Её края завернулись, истончились и лопнули, как лопается прозрачная плёнка мыльного пузыря, – содержимое вырвалось наружу и сильнейшим порывом ветра пронеслось над островом, окончательно погрузив его в пепельную темноту, нарушить которую не могла даже взошедшая луна. На месте