Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

самой грани космических ужасов, вынести которые человеку не под силу?» До сих пор мысль о разверзшихся перед ним «чумных бурях из пучин ада» «леденила ему кровь наяву и сводила с ума во сне». «То, что поднялось из глубин, может и затонуть; то, что затонуло, может подняться на поверхность. Тошнотворная мерзость ждёт и грезит в пучине, города людей рушатся, расползается распад и тлен».

– Распад и тлен, – прошептал Дима.

Рита побывала в эпицентре. Не призналась в этом, ни словом не обмолвилась об увиденном и на любые вопросы отвечала уклончиво или не отвечала вовсе, но Дима не сомневался, что дочь Самоедова стала свидетелем чего-то одновременно поразительного и угнетающего. Впрочем, беглецы теперь не тревожили её расспросами. Им хватало других забот.

Два дня назад Клэр пришлось выводить лодку в ночной темноте, сгустившейся от свечения над Обзорным плато и сделавшей простейшие манёвры смертельно опасными. Неверный наклон рулевого весла, неточно рассчитанное положение паруса, не вовремя поданная команда друзьям, сидевшим на вёслах, – и «Второго Спасителя» вынесло бы прямиком на прибрежные рифы или пики скал, обрамлявших подступы к Ветреному мысу. К тому же с неба падали раскалённые камни, сыпался горячий пепел. Воду поблизости тревожили всплески: столкновение, мимолётное шипение и долгое эхо страха, пульсировавшего в ушах. В непроглядном мраке никто не сумел бы увернуться от губительного удара. Один из камней зацепил Димино плечо, и оно онемело от боли, до сих пор саднило. Попадание в голову не оставило бы шанса на выживание. Беглецы, торопливо работая вёслами, переживали за парус и каркас двуплечего балансира. «Второй Спаситель» был так же уязвим, и поблизости не нашлось бы укрытия, способного его защитить.

Отдельные всплески сопровождали лодку не меньше получаса после того, как она обогнула западную оконечность острова и вырвалась в открытое море, словно островитяне, обозлённые бегством предателей, взялись палить в них из наспех возведённых требушетов. Когда в отдалении упал последний камень, Дима различил тихое шебуршание – что-то ощутимо тёрлось о корпус «Второго Спасителя». Посмотрев на воду, Дима ничего не разглядел, а когда опустил за борт руку, тут же испуганно её отдёрнул – почувствовал лёгкий удар по кисти. Клэр успокоила его и остальных беглецов, обнаружив, что в море плавает раскрошенная пемза, слишком лёгкая и неспособная навредить лодке. Пемза скапливалась плавучими островками, и «Второй Спаситель» пробивался через неё, как ледокол через ломкий весенний лёд. Грести стало невозможно, и беглецы положились на парус, ловивший краткие порывы ветра. Лодка ощутимо замедлилась, и Клэр успокаивала всех без прежней уверенности в голосе, однако по прошествии двух или трёх часов шорохи утихли. Дима напоследок выловил кусочек пемзы. Ещё один незначительный артефакт в его музей филиппинских приключений. Но кто поверит, когда он возьмётся описать случившееся? Стоит ли вообще настаивать на реальности собственных переживаний? Пусть читатель думает, что ему открылась очередная занимательная, но вымышленная история. Лишь избранные угадают за книжными перипетиями дыхание подлинных событий, и Диме этого будет достаточно.

Красное свечение в небе отдалилось, однако не прекращалось вплоть до рассвета. Не стихал и утробный гул Креветочного хребта. Поначалу переменчивый, оглушающий, под конец он рассеялся и выровнялся, превратился в монотонный фон. Так в отдалении гудит генератор или лодочный мотор. Беглецы быстро к нему привыкли.

Вопреки усталости, накопившейся за предыдущие дни, никто не спал. Беглецы наскоро, воспользовавшись новыми припасами, утолили голод и жажду, разместились на банках и застыли в неослабевавшем напряжении. Говорили редко и отрывисто.

Дима рассуждал об участи островитян. Гадал, довелось ли ему участвовать в зарождении одного из племён хранителей, о которых рассказывал Майкл. Попав под влияние брешей и реликтов, они селятся рядом и нарекают себя хранителями древнего знания. Погубил ли Махалинг Бато островитян или упокоил под сенью навеянных им снов? И что означало пробуждение древнего исполина? Как оно отразится на плаванье «Второго Спасителя»? Почему молчит Рита? Оказался ли прав Мануэль, когда сказал, что рано или поздно прольётся кровь, и как знать, быть может, именно её тепло пробудит дух острова? Что приключилось с самим Мануэлем? И возможно ли, что теперь границы анклава нарушились и лодка выскользнет в свежие трещины невидимого заслона?

Вопросы мягко протекали через сознание Димы, не задерживались, как прежде, долгим эхом, и быстро растворялись в отрешении.

Дима слишком устал и больше не чувствовал тревоги. Кажется, не запаниковал бы, даже увидев, как впереди воронкой разверзлась океаническая бездна или распахнулась пасть поднявшегося на поверхность чудовищного спрута. Узнав о предстоящей гибели, простился бы с друзьями, закрыл бы глаза и безропотно принял бы свою участь. Остальные беглецы под стать Диме сидели понурые и безмятежные. Они молча встретили кровавое пятно взошедшего солнца. С безразличием услышали сообщение Клэр о верности взятого курса и не задали вопросов, когда она предупредила о надвигающейся непогоде.

Дима сидел на средней палубе. В ногах у него свернулась Рита. Дочь Самоедова слепо смотрела на хмурившееся перед бурей небо. Дима успел задремать, когда зарядила картечь проливного дождя. Попробовал укрыться от него под пальмовым листом, прежде защищавшим от раскалённого солнца, но штормовой ветер вырвал лист из его рук и лёгким пёрышком понёс прочь от «Второго Спасителя». Дима уныло проводил его взглядом.

Волны усилились. Лоран сменил Клэр на рулевой банке, а француженка сместилась к парусу, готовая в любой момент опустить его и спрятать от посуровевших шквалов. Лодка раскачивалась, кренилась, и Дима чувствовал, как приподнимается над скамейкой, затем тяжело падает на неё. Не держался за планшир и вообще сложил руки на коленях, хоть и понимал, что очередной вал может выбросить его за борт. Забавлялся прыжками. Мысленно бросал вызов стихии. Последний год, а в особенности последние недели выпестовали в Диме безрассудную стойкость, прежде ему не свойственную, а сейчас восхищавшую сокрытыми в ней удовольствиями. Дима не хотел умирать, но знал, что не будет в слезах цепляться за жизнь, вымаливать у провидения жалких дней земного существования, и наслаждался обретённым покоем, похожим на атараксию древнегреческих мудрецов.

«Ты это серьёзно? Ты действительно сравниваешь себя с древнегреческими мудрецами?!» Дима рассмеялся. Клэр испуганно обернулась к нему, отчего Дима развеселился ещё больше. Под шум накатывавшей непогоды он хохотал в голос, дрожал всем телом и до боли сдавливал живот. Обеспокоенные взгляды друзей раззадорили его, сделали смех изматывающе глубоким. Дима не мог остановиться, а когда остановился, прежнее отрешение сошло. Он вырвался из кокона, перевоплотился. Представлять себя бабочкой было так же нелепо, как и сравнивать себя с мудрецами Древней Греции, но Дима больше не смеялся и крепко держался за планшир,