Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

В воцарившейся тишине Рита очнулась. Вспомнила друзей, ждавших её на палубе «Второго Спасителя». Поднялась на ноги и, пошатываясь, пошла в долину Святого Томаса. Не разбирала пути, но доверилась наитию. И чем дальше она уходила от Священной рощи, тем быстрее приходилось шагать. Риту нагоняли видения. Они крепли, запутывали, звали остановиться и прислушаться к их голосам. Прежде подобную рассеянность Рита испытывала, погружаясь в историю острова, теперь она настигала Риту наяву. В ночном мраке угадывались силуэты многоруких чудовищ. Мелькали фигуры человекоподобных существ, воздвигались призрачные башни цитаделей и бескрайние стены городов. Под камнями в ногах проступала гладь мощёной дороги, поблизости раздавался скрип громадных колёс, в высоту превосходивших человеческий рост. Мимо Риты и сквозь неё проносились богатые колесницы, украшенные перьями и диковинными металлическими спиралями. Звучала городская суета, слышался лязг кузнечных молотов, а в воздухе парили гротескные, похожие на дирижабли машины.

Видения наслаивались. Продираться через них становилось трудно. Непонятные речи чужих народов, чуждые запахи и пугающие своей неразборчивостью абрисы совсем уж фантастических существ. Дружелюбно размыкающиеся створки массивных ворот и грозно щетинящиеся пиками отряды пегих солдат. Сливающиеся в любовных объятия живые создания и рассыпающиеся прахом мёртвые тела. Гаснущие на горизонте звёзды и зарождающиеся в вышине сонмы сдвоенных лун. Огненные бури и снежные вихри. Глубокие отпечатки в снегу и смывающие их потоки лавы…

Рита брела сквозь череду пастозных воспоминаний, ей никогда не принадлежавших. Они исходили от Махалинг Бато и были ужасны. Рита едва сдерживала приступы тошноты. Шагала из последних сил, утратив представление о том, куда движется и где в итоге хочет оказаться. Знала одно: если остановится – исчезнет, затеряется в одном из открывавшихся ей видений и не найдёт выхода в родной мир.

Рита шла по гнилостной листве. Из-под неё проглядывали гладкие плиты агатовой яшмы – застывший пласт морской воды с пятнами крабов и гальки, с прожилками солнечных лучей. Впереди поднималась чёрная круча скалы со сквозной пещерой в изножье, и в пещере начиналась заснеженная тропа. Она вела в ледяную даль, обозначенная невысокими столбиками и сложенными из чёрных камней колодцами. Мгновением позже тропа исчезла. Скалу сменило тёмно-зелёное, укутанное ядовитой дымкой болото с искорёженными и горелыми деревьями. На ветвях висели тяжёлые, сочащиеся гноем плоды, вокруг которых вились полчища гнуса, а между деревьями и торфяными кочками неподвижно стояли люди. Сотни людей в лохмотьях тканой одежды, в заскорузлых кожаных и позеленевших медных доспехах. Они, как один, застыли с распростёртыми руками и с запрокинутыми головами. Из их ртов вытягивались плети молодых стеблей, питавшихся соками неугасшей плоти.

Болото вновь сменилось долиной агатовой яшмы. Из ночного мрака в зеленоватом свете поднялась громадина чёрного древа с неразличимой кроной и лоснящимся брюзглым стволом. Корни древа были скроены из обнажённых людей. Их будто оплавили, а затем слепили в единую массу, из которой наружу свешивались различимые части тел. Чем ближе становилось древо, тем отчётливее Рита видела, что тела в его основании – женские. Разглядела их пустые лица, покрытые тонкими завитками чёрных татуировок. Затем древо исчезло. Его сменило новое видение.

Ноги налились тяжестью, по щиколотку увязли в податливой почве. Рита испугалась, что забрела в мангровые топи Гиблой долины. Опустила глаза и разглядела, как сквозь напластования выжженной земли, мощёной дороги, литого асфальта и покрытия, похожего на гладкий гудрон, проступают завитки плюща. Он был повсюду. Чёрный плющ скрывал беспорядочные отголоски прошлых эпох. Поглощал их, предрекая тишину первичной пустоты и распад каждого из сотворённых Наиукулусом миров.

– Гуар адир адор. Аваа Гуир… – послышалось далёкое эхо.

Рита с натугой сделала несколько шагов. Поросль чёрного плюща поднялась до колен.

– Ногро’мо ату-ила… – не смолкало эхо.

Один последний шаг. Чёрный плющ добрался до живота. Рита сделала всё, что могла. Осталось сомкнуть веки, откинуться навзничь и раствориться в безбрежном одиночестве бога-странника.

– Аиаватур ор на Таир…

Рита знала, что слышит ноагрил. Слова древнего запрещённого языка, высеченные на спине Махалинг Бато и оживлённые свершившимся жертвоприношением.

– Таи а Наи Укулус дор. Ногро та анна…

Слова очаровывали. Их звучание смягчало боль.

Чёрный плющ поднялся до груди, уже касался подбородка, когда голова Риты раскололась от грубой, неприятной человеческой речи.

– Эй! Очнись! Что с тобой? Ты меня слышишь? Рита! Господи, да что с тобой?!

Лоран тряс Риту за плечо. Ударил её по лицу, возвращая ей чувство реальности, и Рита открыла глаза. Увидела, что стоит по грудь в морской воде. Ни чёрного плюща, ни жутких видений. Только лунная ночь и тающее зарево над Священной рощей.

Наитие вынесло Риту прямиком к Соляным прудам, а следом завело в воды Тихой бухты. Если бы не Лоран, долгие часы дожидавшийся подругу, она бы ушла в глубь кораллового леса, уверенная, что погружается в заросли плюща. Ты утонешь, но не будешь знать, что утонул. Какая нелепая и печальная участь.

– Вы не уплыли? – слабым голосом спросила Рита.

– С ума сошла? Нет, конечно. Но ты нас перепугала. Даже Дима собрался тебя искать. Клэр едва уговорила его ждать на лодке.

Рита не сдержала слёз. Обхватила Лорана, прижалась к нему и долго плакала, с благодарностью принимая его утешения. Они её ждали. Верили, что она вернётся. И Рита вернулась.

– До Чаячьего мола доплывёшь? – осторожно спросил Лоран.

– Доплыву, – чувствуя, как возвращаются силы, ответила Рита.

– Хорошо. Я пока за Клэр. Она в Барангае. По-прежнему ищет тебя…

– Поторопись. Ещё чуть-чуть, и остров нас не отпустит.

– Я мигом.

Вскоре Лоран вернулся с француженкой. Втроём они устремились к Чаячьему молу, где на готовом к отплытию «Втором Спасителе» их встретил Дима.

Глава тридцать третья

Во власти стихии

«Спустя вигинтиллионы лет великий Ктулху вновь вырвался на свободу – и не было пределов его ликованию», – промолвил Дима, переминая в ладони кусочек выловленной из моря пемзы. Чтобы описать трепет, испытанный им при пробуждении истукана, потребовался бы весь арсенал лавкрафтовских оборотов, обычно таких дешёвых и пафосных, а два дня тому назад, когда «Второй Спаситель» отплыл от Чаячьего мола, показавшихся на удивление точными и уместными. Испытав «неизъяснимый ужас» и «беспредельный страх», Дима тогда «с неистово бьющимся сердцем» увидел «устрашающее величие» и «адские очертания» острова Первородного древа. Остров «представал в искажённом виде сквозь рассеивающие свет миазмы, клубящиеся над этим уродливым порождением моря». Диму «пробрало до самых костей», «ужаснуло до глубины души», а «кровь застыла в жилах», когда он прислушался к «безднам истерического древнего безумия» и задумался: «Уж не балансирую ли я на