Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

постигая многие качества человеческие, повадки людей и их натуру и стараясь каждому из пассажиров доставить по мере сил удовольствие. Но естественно, были у меня свои симпатии и антипатии. Сердцу-то не прикажешь. И находились люди, которым с особенным наслаждением предоставлял я приют на вместительной своей груди. Среди них отмечу нескольких дородных пожилых джентльменов. Изо дня в день они ездили на мне к месту службы и обратно, и расценивал я их верность скромной моей персоне как большую честь.

Вызывали во мне огромную нежность милые матери семейств с маленькими корзинками. Я ежедневно возил их на рынок. В те времена ведь такими делами домохозяйки занимались сами и справлялись с ними прекрасно, не поручая служанкам.

Очень мне нравились юные джентльмены. Обыкновенно они устраивались поближе к Джо и, пока ехали, перебрасывались с ним веселыми шутками. Ну и особо теплые чувства испытывал я к девушкам. Ах, до чего же чудесных девушек довелось повидать мне в прежние годы! Жизнерадостных, красивых, подкупающих очарованием невинности, со здоровым румянцем на нежных щеках и со скромными ясными глазами. Одевались они просто и неброско, и манеры их были деликатны. Ни малейшей рисовки и показухи. И так светло становилось в моем салоне, когда входили они туда, озаряя его своей естественной жизнерадостностью. Да будут навеки благословенны эти добросердечные создания! При их появлении смягчались даже самые суровые из пассажиров. Воображаю растерянность этих девушек, доведись им увидеть нынешних школьниц, которые выглядят как картинки из модных журналов. На головах они носят семиэтажные шляпы с булавками из гагата, стальными стрелами и позолоченными подковками по бокам, павлиньими перьями спереди и пестрыми цветочными гирляндами сзади. Платья у них все в оборках и бантах. Волосы мелко завиты. Туфли непременно с высокими каблуками. Куда ни кинь взгляд, сияние драгоценностей. И что самое дурное, лица у нынешних этих девушек усталы и бледны, а манеры их совсем не девичьи.

Нет-нет, я не склонен ругать бедняжек. Они такие, какими велит им быть мода. Бойкие. Шумные. Легкомысленные. И одновременно слабые. Но к счастью, подобным веяниям подвержены не все. Время от времени вижу я свежее скромное личико и вспоминаю, до чего пленительной может быть юность.

Много счастливых моментов и много трагедий наблюдал я своими глазами, и такое сострадание вызывали у меня некоторые пассажиры, что я давно уже перестал быть бесчувственным механизмом. Когда один из моих любимых пожилых джентльменов исчез и больше не появился, я оплакивал его, как старого друга. А когда одна из знакомых мне домохозяек надела черную траурную шляпку, и я заметил, что не цепляется уже за ее руку маленькая девочка, то я сразу все понял и с тех пор старался возить несчастную мать как можно бережнее.

Но зато как же я ликовал, когда девушка, ездившая на мне много лет в школу, вдруг появилась, улыбаясь и пунцовея от счастья, а следом за ней поднялся в салон ее возлюбленный! Меня тогда обуяли такие гордость и радость, словно она была моей собственной дочерью. Каждая черная пуговица, украшавшая мои красные сиденья, заблестела от удовольствия.

Много друзей обрел я среди мальчиков. Желание их прокатиться, повиснув на моих поручнях сзади, не вызывало во мне протеста, и я не делал опасных рывков и никогда не пытался прищемить им пальцы дверью. Я весело гудел своим пассажирам, а оба Джорджа Вашингтона благосклонно взирали на окружающий мир. И я стремился к тому, чтобы все проникались уважением к отцу нашей нации.

Учитывая такой мой патриотизм, вообразите мои чувства, когда после многих лет беззаветного служения стране на одном и том же маршруте я был с него снят и отправлен в покрасочный цех, где величественный облик Джорджа Вашингтона заменили на жеманную девицу с лилиями в волосах. Вдобавок я был переименован в «Королеву наяд», и меня предназначили для перевозки компаний на пикники к некоему озеру.

Раньше я, возможно, даже обрадовался бы такой перемене в жизни, но теперь-то я уже был омнибусом средних лет и имел право рассчитывать на более солидную должность.

Однако мне пришлось смириться, и довольно скоро я осознал, что новое назначение пошло мне на пользу. В городе меня постоянно подстерегали опасности. Я мог испачкаться, растрясти о булыжники мостовой свой механизм и окончательно расшатать нервы из-за шума, суеты и ночных рейсов. А теперь я значительно оздоровился. Поездки с веселыми молодыми людьми оказались совсем нетрудными. Утром к озеру. Вечером назад. А в промежутке целый день безмятежного отдыха и развлечений на свежем воздухе среди травы и зеленых деревьев.

Сколько смеха и песен довелось мне услышать! Сколько чудесных пикников я перевидал! И до чего весело было мне катить обратно с корзинами, полными цветов и свежих веток! Но главное – это, конечно, счастливые румяные лица и сердца, пылающие радостью юности. Очень скоро мне стало казаться, что молодежь полюбила меня столь же сильно, как я ее. Мое появление встречалось ликующими возгласами, а под моей крышей устраивались всяческие игры и распевались песни, особенно когда принимался идти дождь или слишком уж припекало солнце. А потом благодарные юноши и девушки украшали меня цветами, мы триумфально возвращались назад, и прощание их со мною неизменно сопровождалось дружным троекратным ура. Счастливое время, которое подарило мне множество ярких воспоминаний, скрасивших позднейшие более скучные дни.

После нескольких пикниковых сезонов меня переместили на службу в приют для глухих, слепых и немых детей, которых я вывозил группами на природу подышать свежим воздухом. Разительный контраст с моим прежним местом работы. Веселые компании юношей и девушек сменили печальные страдальцы, и до чего же больно мне было наблюдать, что одни из этих несчастных ничего не видят вокруг, а другим недоступны никакие звуки. И никто из них не мог счастливо рассмеяться или просто беспечно поболтать.

Но, как ни странно, все это пошло мне на пользу. Видя, как терпеливо сносят свои большие страдания эти мои пассажиры, я перестал сетовать на малые собственные невзгоды. А их между тем все прибавлялось. Я явственно превращался в пожилой омнибус. Оси мои страдали от ревматизма. Некогда гладкий сияющий корпус покрывался трещинами, напоминающими морщины. И дверь моя, раньше ходившая как по маслу, теперь надсадно похрипывала, будто больная астмой. Да, я старел и все чаще погружался в думы о прошлом – о пассажирах, которых возил, о хороших или дурных кучерах, которые мной управляли, о лошадях, таскавших меня по городским улицам и сельским дорогам, о случаях, когда я оказывался на волосок от аварий.

Вскоре у меня образовалось достаточно времени для подобных воспоминаний, потому что я долгое-долгое время стоял без движения в старой конюшне. Сперва покой и тишина мне нравились, однако моя деятельная