Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

натура жаждала впечатлений, так что я затосковал по прежней бурной жизни. Новых друзей у меня не появилось, круг моего общения ограничивался несколькими серыми курами. Они то сидели на моих оглоблях, то несли яйца в затхлой соломе, насыпанной на моем полу, после чего с чувством выполненного долга говорили «куд-кудах» и важно спускались по ступенькам наружу. Я проявлял уважение к этим достойным птицам и нередко беседовал с ними, но беседы эти были для меня скучны, и я быстро уставал от пересудов о домашних делах. Да и петух, живший среди этих кур, хоть и взлетал на мое сиденье для кучера, но только лишь для того, чтобы оттуда прокукарекать. Ничем это существо в черно-желтом своем костюмчике не напоминало сказочного петуха Шантеклера, который, как всем известно, при надобности становился неплохим возницей[100].

Несколько оживлялся я, когда из яиц вылуплялись цыплята. Они впервые взглядывали на мир из моих окон, и меня охватывало чувство привязанности к этим пушистым созданиям. Я любил их писк, копошение вокруг меня, первые робкие полеты с моих ступенек и первые робкие попытки прокукарекать в подражание важному своему папаше.

Частенько меня навещали коты и кошки. Они приходили поохотиться на мышей и крыс, которые водились в конюшне в избытке. Эти мелкие создания в серых шубках весело гонялись друг за дружкой то на сеновале среди мешков с зерном, то на моих изъеденных молью сиденьях.

«Здесь, видимо, и суждено окончить мне свои дни», – думал порою я, смиряясь с неизбежностью, но, как выяснилось, ошибался. Однажды, когда я в очередной раз задремал, меня пробудил ужасный переполох, устроенный котами и курами, и я обнаружил, что из конюшни меня переправляют в ремонтный цех.

Выпустили меня оттуда в новом алом наряде, отороченном черной каймой и украшенном совершенно поразительным изображением гетмана Мазепы с лицом лососевого цвета и скованного цепями. Одна нога небрежно закутанного в голубое покрывало гетмана была привязана к крупу ретивого коня, который, распушив хвост и раздув алые ноздри, волок его за собой на четырех коряво нарисованных ногах вверх по горохово-зеленой горе. Впечатляющая, конечно, картина, но я предпочел бы снова носить на своих боках Джорджа Вашингтона, ибо успел с ним подружиться.

Место новой моей работы располагалось в пригороде, откуда я возил пассажиров на одну из станций недавно проложенной железной дороги и обратно. Число этих станций все время росло, как рос и окружающий их город. Я ездил по его лишь частично проложенным улицам, подпрыгивая на ухабах и кочках, и, честно сказать, мне это не очень нравилось.

За период моей отставки многое изменилось, причем не в лучшую сторону. Все теперь вечно куда-то спешили. Мужчины – разбогатеть, женщины – сделаться как можно красивее, мальчики и девочки – поскорее начать флиртовать, не успев даже насладиться детством. Младенцы и те до времени пытались выбраться из колясок, полагая, что пора уже им ходить. Подобный водоворот кружил мою старую голову. Новый кучер гонял меня, как библейский Ииуй, не давая продыху моим ветхим колесам. Кончилось бы, наверное, тем, что я бы попросту развалился, если бы не грандиозная авария. Произошла она однажды ночью. Молодой человек, ехавший на груженой телеге, врезался в меня на полном ходу. Телега перевернулась. Молодой человек улетел в канаву, но, к счастью, остался жив, меня же отправили на фабрику ремонтировать.

Увы, увечья мои специалисты признали неизлечимыми. Я, как никчемный хлам, был брошен на пустыре за фабрикой, осужденный уже окончательно на небытие.

– Вот теперь точно дни мои сочтены, – только и оставалось сказать мне самому себе.

Год проходил за годом. Меня то засыпало снегом, то жгло жаркое солнце. И тем не менее выводы мои опять оказались ошибочны. Не беспросветно печальный конец меня ожидал. Мне предстояла новая жизнь, озаренная дружбой с самыми замечательными людьми из всех, которые мне до сих пор встречались.

Стояла холодная весенняя ночь. Дождь лил вовсю. Ветер с унылыми вздохами носился по пустырю. И вот посреди такого ненастья я был выведен из глубокого сна шуршаньем соломы внутри еще сильного своего тела. Затем послышались голоса. «Какие-то бродяги», – решил я, ибо теперь у меня порой находили бесплатный приют подобные квартиранты.

Мне сделалось интересно. Я начал прислушиваться. Голоса были детские. Щебет их напомнил мне моих знакомых цыплят.

– Здесь хорошо почти так же, как в доме. И так же тепло. По-моему, я скоро высохну, Ганс, – проговорила одна из бесприютных пташек, решивших согреться на моей груди.

– Это, Гретхен, даже лучше, чем дом. Мы ведь сможем, если пожелаем, перекатить его куда угодно. Как же мне хочется, чтобы он навсегда стал нашим, я ужасно устал от улиц, – ответил ей другой голос.

– А я такая голодная! Скорее бы мама вернулась, – жалобно пропищал чей-то тоненький голосок.

– Ты лучше поспи, дорогая Лина. Если мама принесет хлеб, я тебя разбужу, а если нет, то во сне ты до утра не будешь чувствовать голод.

После этого, насколько я понял, старшая сестра крепко обняла младшую, так как позаботиться иначе она о малышке никак не могла.

– Я там, в сарае, заметил старый ковер. Принесу его. Накроешься им и перестанешь дрожать от холода, дорогая Гретхен.

С этими словами мальчик вышел в ненастную темень, насвистывая на ходу, чтобы взбодриться и умерить голод, и вскоре принес старый грубый ковер. Тут я как раз услышал новый голос, и принадлежать он мог только их маме.

– Вот вам ужин, дорогие дети. Ешьте все сами. Я совершенно не голодна. Люди были ко мне очень добры. И меня накормили, и для вас дали достаточно.

После этого птенцы с радостным писком утолили голод, мать любовно распростерла над ними крылья, и семейство погрузилось в сон в скромном гнезде, обретенном ими в недрах старого омнибуса.

Всю ночь по мне продолжал барабанить дождь, но ни одна капля не просочилась внутрь, хотя ветер, мчась мимо, все же задувал в дыры, которыми изобиловали теперь мои стекла. Спящие, впрочем, надежно защитились от холода старым ковром, усталость служила им лучшей колыбельной, и меня распирало от гордости, что я все еще способен приносить кому-то пользу.

Мне не терпелось дождаться света нового дня, чтобы разглядеть тех, кому я дал пристанище, а может, и побольше разузнать о них, до того как они навсегда меня покинут.

И первые же слова, которые я услышал утром от матери, сидевшей на моих ступеньках и гревшейся под лучами теплого апрельского солнышка, безмерно меня обрадовали, потому что они оказались обо мне.

– Да, Ганс, было бы хорошо остаться тут хотя бы еще на денек, если, конечно, получится. Лина держится из последних сил, а