В городе ромеев - Михаил Валентинович Логинов

Немало пришлось рассказать самому. Правда, не столько о городе Москве и её удивительном народе, сколько о римлянах. Несмотря на всю скудость знаний, Антошка мог рассказать о Риме больше, чем руссы и варяги: о войнах и героях, о завоёванных странах, об изысканных пирах и утончённом быте. Иногда он думал, не захотят ли варяги, миновав Царьград, направиться в Рим. Но самые общие знания истории у его друзей были: они помнили, что Рим уже разграблен предшественниками-варварами.

Увы, разговоры не шли дальше последних веков Римской империи. О Византии Антон ничего не знал.

Однажды неподалёку от них оказался Кракабен. Антошка сказал так, чтобы тот слышал:

– Как говорил Цицерон, когда один авгур – римский гадатель по птицам – встречает другого авгура, самое трудное для них – не рассмеяться.

– Тот, кто повторяет слова мудреца, окончит жизнь, как тот самый мудрец, – ответил Кракабен.

«Ишь ты, какой знаток», – подумал Антошка, вспомнив печальный конец Цицерона.

* * *

Во время одной из стоянок, когда все сошли на берег, Руалд позвал Антошку в ладью.

«Зачем? – подумал тот. – Я ведь уже дал ему расчёты по зарплате для дружины».

Но причина была другая. Возле раскрытого сундука стоял Уто.

– Ты точно видел, как Воронья Кость рылся в нём? – тихо спросил Руалд. Антон кивнул.

– Я не вижу заколдованных предметов, подложенных им, – сказал Руалд, – и не верю, что он способен навести порчу на вещи, лежащие здесь. Не пропала ни одна вещица, ни одна монетка. Но тогда зачем он сунул свой клюв в мой сундук?

Антошка пригляделся к сокровищам Руалда. Порты и рубаха – чистая одежда для парадных событий. Большое янтарное ожерелье. Два мешочка из льняной ткани. Один напоминал колбаску – такую форму могли придать монеты. Во втором, бесформенном, должно быть, янтарь в россыпи. Сом говорил, этот морской камень ценится ромеями дороже жемчуга. Жемчуг добывают у них под боком, а янтарь поступает только с берегов далёкого Варяжского моря.

Был ещё один мешочек из льна, совсем маленький. Много золота в такой не положишь, разве что особо ценный камень. Или прядь волос красавицы Асы.

И ещё была свёрнутая в трубку грамота, перетянутая шнурком – тонкой полоской шкуры. Она-то удивила Антошку больше всего. Он даже спросил, откуда она.

– Это письмо, написанное ромейскими рунами, – ответил Руалд. – Я слышал, что греки умеют сохранять слова на тонких листах и посылать их неизменными за тридцать дневных переходов. Прошлой зимой я служил у ярла Хакона. Мы хорошо расстались, и он приказал своему рабу – ирландскому монаху составить послание императору ромеев о том, что я хороший воин.

«Рекомендательное письмо, понятно. А что же такое ромейские руны?» – заинтересовался Антошка. Попросил грамоту, развернул, но понял лишь, что лист пергаментный, а слова написаны на латыни.

Он в очередной раз ругнул себя. Пусть в школе латынь не изучают. Но ведь он был в Риме больше месяца – и хоть бы слово запомнил!

Но что же искал Кракабен в чужом сундуке? И если ничего не взял, зачем ему раздувать пламя костра, бросать берёсту на уголь?

Кстати, такой пергамент вспыхнет не хуже берёсты…

Догадка вспыхнула ярче берёсты и пергамента. Вернее, не догадка, а версия.

– Руалд, это то самое письмо, что было в сундуке перед отъездом?

– Ты думаешь, его подменили? – молодой князь вздохнул. – Мне проще узнать подменённую беличью шкурку, если белку добыл я сам.

Антошка тоже вздохнул: мы в тупике. Разве что переписать это послание с берегов Варяжского моря и показать в Царьграде местному грамотею… И печально усмехнулся: ну да, взять блокнот из рюкзака, ручку, скопировать вручную, раз уж невозможно отсканировать. Только и рюкзак, и блокнот, и ручка остались в Москве. Здесь приходится писать то углём на дощечке, то камышинкой на песке. Приётся подождать до Царьграда.

* * *

Мобильник с календарём тоже остался в Москве, а делать ежедневные зарубки Антошка не догадался. Сколько длится плавание, он не знал. Не меньше недели и не больше двух – точно.

Он привык спать на овечьей шкуре, когда над головой вместо ночника – звёзды. Привык к тому, что сладость – редкость, а горячих напитков нет вообще. Хочешь пить – зачерпни из Днепра. Тем более вода на сто процентов экологически чистая, без хлорки. Живот не подводил: грубая еда и сырая вода к неприятностям пока не приводили.

От варягов пахло забытой баней и костром. Антошка подозревал, что костром пахнет и от него; тем более у друзей по плаванию была хоть какая-то сменная одежда. Он пару раз купался, но без мыла как следует не помыться. Заодно постирал рубашку, высушил на борту. Варяги с интересом посмотрели на его крестик, но расспрашивать не стали. Антошка уже знал – среди руссов и викингов есть христиане, и они с язычниками не враждуют.

После порогов Днепр стал ещё шире. Если ладьи выходили на стремнину, берега было не разглядеть. Антошка всё равно присматривался. Видел уже знакомых диких быков – туров. Варяги объяснили ему, что охоту на них можно сравнить с небольшой войной и победитель не всегда известен. Уто продекламировал сагу о ярле Эгиле, которого забодал в лесу одичавший бык. А эти туры явно крупнее.

Появлялись табуны диких лошадей. Антошка знал, что их называют тарпаны. В наше время они вымерли, и учёные пытаются их восстановить. Глядя на табун в три сотни голов, странно было думать, что сейчас в степи не встретишь даже одну такую лошадку.

Но больше всего Антошку поразил выловленный осётр. Весил он килограммов пятьдесят, не меньше, прыгал и бился в ладье так, что Антон даже встал на бортик. Раньше он думал, что осетры бывают лишь в Волге.

В устье Днепра навстречу ладьям вышли два корабля, настоящие морские многовёсельные галеры. Подходили осторожно, боялись абордажа. Ладья Воислава вышла вперёд, с неё прокричали, что явились с миром.

– Из Херсонеса они, – пояснил пожилой варяг, ходивший в давний поход на разграбление Царьграда. – Обязаны выход в море охранять, но если бы мы шли с войной, то отступили бы. Сил у них маловато.

Антошка вспомнил, как был когда-то в Крыму, в Севастополе, самом удивительном и печальном городе из всех, какие видел. Он бродил по древнему Херсонесу, по развалинам стен и башен, несмотря на грозные, предупреждающие об опасности таблички. Но запомнил почему-то не башни и фундаменты храмов, а остатки античных домов. Представил себе, как корабли вернутся в родную бухту, как их команды выйдут на пристань и пойдут в свои дома, от которых нынче остались лишь подвалы, интересные археологам и туристам.