Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Все им восхищались, и, кажется, не существовало в мире более тщеславного зверя из числа тех, которые ловят мышей. Заметив чье-то внимание, он сперва обращал задумчивый взгляд к очагу, будто осмысливая похвалу, а затем принимал охотничью позу, как тигр, готовый броситься на добычу. Глаза его начинали хищно сверкать. Хвост свирепо бил по полу. Эффектно продемонстрировав таким образом свою мощь, он вновь вальяжно вытягивался на ковре, с очень комичной сентиментальностью взирая в некие горние выси.

Мы назвали его Царем. России много пришлось познать за свою историю самодержцев-тиранов, но даже самые жестокие из них не держали своих подданных в столь сильном страхе, как наш царственный кот, правивший предоставленными его власти мышами и крысами.

Мышки, прежде доверчиво забегавшие порезвиться у меня в комнате, угнездиться в лучшей из моих шляпных коробок или устроить себе и своему потомству уютненькое жилье в кладовой, отныне чувствовали себя хуже российских крепостных крестьян. Наш Царь с легкостью ловил их по полудюжине в день.

Старым крысам с наглыми, поседевшими от грехов мордами, которые с наступлением холодов безбоязненно шастали туда-сюда через открытые двери, пожирая съестные припасы и устраивая по ночам безобразно шумные сцены, Царь тоже немедленно дал понять, что хорошие их деньки остались позади. Не ведая страха, он ринулся в бой с самой свирепой и крупной из них, едва она осмелилась сунуться к нам со своим длинным хвостом. Царь доблестно разил этих тварей тысячами, учиняя сражение за сражением и принося нам для отчета тело едва ли не каждого поверженного врага, чтобы принять заслуженную благодарность. Гордость его собой была понятна, однако далеко не всем нравится, когда кот вспрыгивает хозяину на колени с дохлой крысой в зубах или встречает гостей, подкидывая и ловя мышь на ступеньках крыльца, как ребенок, увлеченно играющий в бильбоке.

Он не выносил, когда его гладили, но оказывал избранным честь, позволяя себя обнять. Моя корзина для рукоделия стала любимой его кроватью. Он присмотрел себе самую пухлую подушечку для иголок и, вытащив из нее хладнокровно все колючее содержимое, с удовольствием укладывал свою черную голову на этот красный холмик. Поза его дышала негой и блаженством. Время от времени он дерзко подмигивал мне полусонным глазом, и меня тут же разбирал смех. Мыслимо ли было после такого предъявлять ему хоть какие-нибудь претензии за самоуправство со швейными принадлежностями?

Все лето и осень дарил он нам радость своими забавнейшими проделками и разнообразными подвигами. Ах, если бы вдобавок он оказался хоть немножечко осмотрительнее! Увы, отвага его была безоглядна, и в результате нашелся противник, которого он победить не смог.

Произошло это зимним утром. После сильного снегопада Царь, пройдясь по тропинке, уселся понаблюдать задумчиво за голубями на крыше сарая. Ворота оставались у него за спиной, поэтому и не смог он заметить вовремя, как во двор забежал огромный бульдог. Этот незваный гость подло атаковал кота сзади. Наш отчаянный воин попытался отразить нападение, но пес уволок его в глубокий сугроб, где силы стали окончательно неравны. Действия бульдога отличались такой жестокостью, что кот погиб бы на месте, не выскочи я ему на помощь.

Несколько хлестких моих ударов метлой побудили бульдога переместить внимание с бедного Царя на меня. В ярости он нацелился на мою лодыжку, но тут наконец к месту сражения подоспел его юный хозяин. Он прикрикнул на пса, и тот мгновенно замер.

Думаю, мало нашлось бы мальчиков, вышедших на прогулку с собакой, на которых бы выплеснулось столько гнева, сколько я тогда выплеснула на этого юнца, демонстрируя ему раны своего окровавленного любимца. Ярость Антония при виде вероломно сраженного Цезаря была ничем по сравнению с моей.

Перепуганный мальчик умчался в панике прочь, а я понесла своего бедного умирающего Царя домой. Весь день пролежал он терпеливо и тихо на алой своей подушке. Шея его была перевязана мягкой тканью. Блюдце со сливками стояло с ним рядом. Мне оставалось лишь нежно его поглаживать да тихо над ним причитать.

Вечером мы ожидали очень важных гостей, и нечастный мой раненый был перемещен в соседнюю комнату. Среди оживленной беседы мне показалось, что из-за закрытой двери слышится жалобное мяуканье, но, стесняясь прервать разговор, я гостиную не покинула и пошла проведать Царя, только когда чужие уже ушли.

Сердце мое едва не разорвалось, когда я увидела его, распростертого мертвым за дверью. Чувствуя приближение смерти, он пополз к порогу прощаться и умер с последним обращенным к нам мяу на устах. Верный, отважный и до конца преданный кот.

Похоронили мы Царя с большими почестями, но, прежде чем могила его успела весной зазеленеть, в доме у нас очутилась маленькая Клякса – полная ему противоположность. Невезение наложило на нее свою неизгладимую печать. Жизнь оказалась ей не по силам, и пробыла она с нами до обидного мало, ни в коей мере не восполнив нам потерю угольно-черного любимца.

Увидев однажды мальчишек, которые закидывали комками грязи донельзя перепуганную кошку, я прочитала им возмущенно лекцию о недопустимости жестокого обращения с животными и удалилась с бедолагой на руках домой. Хорошенько отмытая и высушенная, она приобрела вид тощей черной кошечки. В ушах у нее почему-то торчало по бледно-голубому бантику, от которых я, как не поклонница сережек, мигом ее избавила, попытавшись затем разными способами дать понять, что у нас здесь ей рады.

Но все усилия мои и моих домашних привести ее в нормальное состояние были тщетны. Тело Кляксы, несмотря на самую полезную кошкам еду, оставалось по-прежнему тощим, шерсть не блестела, а нас, сколько бы мы ни старались ее приручить, она дичилась. То ли не суждено ей было от рождения ощущать радость жизни, то ли перенесенные раньше обиды настолько ее травмировали, что угрозы она подозревала везде и всюду.

Вела себя Клякса у нас дома как на полной опасностей улице. Стоило мне протянуть к ней руку, как кошечка вздрагивала и спешила забраться в самый дальний темный уголок или вовсе убежать к воротам. Я никак не могла добиться ее доверия. Она оставалась жалкой, ущербной и робкой. Даже ела украдкой, будто боясь обвинений в воровстве.

Иногда она что-то меланхолично мяукала себе под нос, но никакая сила не могла заставить ее мурлыкать. Видя ее порой свернувшейся испуганным клубочком в подвале, я невольно задумывалась, не сознательно ли чурается Клякса малейших удовольствий. Она будто целью себе поставила провести отпущенный ей на земле срок такой вот тощей,