Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

говорила со мной! Ошеломленная, я свалилась с ведра на солому, ошарашенно уставясь на лошадь и утратив дар речи, который она каким-то чудом вдруг обрела. Похоже, ей стало понятно мое изумление. И оно лишь усилилось, когда я услышала лошадиный смех – ясный, звонкий, веселый. А затем она снова заговорила, покачивая красивой своей головой, на смеси английского языка и того диалекта, о котором поведал миру Гулливер, побывав в Стране лошадей:

– Спасибо, что вспомнила обо мне сегодняшним вечером и принесла такой вкусный подарок. Надеюсь, я успею теперь в благодарность поделиться с тобой историей своей жизни. Мне так хотелось поведать ее дорогой мисс Мерри на прошлое Рождество, когда она принесла мне сахар. Но час был еще слишком ранний и я не могла произнести ни слова. Вообрази только мою тогдашнюю горечь! Воспоминания о собственных триумфах и бедах переполняют меня, и я давно рвусь ими поделиться, но до сих пор никого из вас не оказывалось рядом, когда у меня появлялась возможность заговорить. Ах, если бы вся моя жизнь была такой же счастливой, как теперешняя…

Роза умолкла. Прекрасные ее глаза затуманили слезы нежности. Похоже, она мысленно заново проживала тот год, когда, купленная мисс Мерри в конюшне извозчичьего двора, превратилась в ее любимицу.

– Продолжай, дорогая. Мне очень интересно, – нежно погладила я лошадь по шее, когда она наклонилась обнюхать мой капор.

Роза гордо вскинула голову, и до чего же величественный у нее сделался вид, когда повела она рассказ о своей семье!

– Отец мой был знаменитейшим скакуном, и именно от него унаследовала я свои душевные качества, а также масть и грацию.

(Мы давно уже подозревали, что Роза – лошадь не простого, а благородного происхождения, и, как видите, не ошиблись.)

– Мне предстояла будущность столь же блестящая, как у отца, и, если бы не людская жестокость, карьера моя сложилась бы великолепно. В своем жеребечестве я не ведала ничего, кроме счастья. Хозяин меня обожал. Педагогические его методы основывались исключительно на ласковом убеждении, и в процессе образования не получила я от него ни единого удара. Обучил он меня тем не менее великолепно. Выиграв для него серьезную гонку, я заставила о себе говорить, снискала титул многообещающей лошади, и, когда дорогой мой хозяин скончался, меня продали за очень большие деньги.

Я скорбела по своему благодетелю, но новый владелец вполне пришелся мне по душе. В конюшне его меня холили, нежили и лелеяли. Все чаще мой слух будоражили слова, что сделаться мне новой Голдсмит Мейд или Флорой Темпл[107]. Ох, какой честолюбивой и гордой я тогда была! Как хвалилась своим происхождением, быстротой бега и красотой! Да я и впрямь была очень красива, хотя теперь, думаю, тебе в это верится с трудом.

Тут Роза, глянув на меня с горестным вздохом, приняла позу, которая самым выигрышным образом подчеркивала изящество ее головы и шеи.

– Нет, мне, наоборот, в это прекрасно верится. Мы всегда говорили, что у тебя великолепные данные. Мисс Мерри удалось разглядеть их, даже когда ты еще напоминала скелет. Потому и купила тебя. И опытный корнуэльский кузнец, когда она привела тебя к нему подковать, с первого взгляда определил твое благородное происхождение по тому, как горделиво ты держишь голову.

Слова мои ей польстили, и она еще больше приосанилась. Ни дать ни взять королева красоты, хотя и постаревшая.

– Мне следует поторопиться с этой главой своей истории, – спохватилась она. – Замечательной, но, к сожалению, краткой главой, вслед за которой в жизни моей настала черная полоса. Я выиграла несколько гонок, и мне сулили сплошные победы. Перед последним моим забегом на меня сделали немыслимое количество ставок, и вороной мой противник дрожал всеми своими четырьмя подковами. Дух мой был крепок. Я нимало не сомневалась в том, что с моей скоростью никому не потягаться, и триумфы казались мне делом предрешенным. Знать бы тогда еще, сколь порочна людская натура!.. Но я, купаясь в волнах успеха, доверяла всем и каждому. И дорого же мне пришлось заплатить за свою наивность, – покачала головой Роза. – За несколько недель до того забега меня поместили подальше от остальных лошадей, доверив общение со мной и прогулки только моему жокею. Бедный Билл. Я любила его. Он был добр ко мне, так добр, что я до сих пор храню о нем благодарную память, хотя он очень давно погиб, сломав себе шею. Впрочем, тогда до этого было еще далеко, и я продолжаю рассказ о том забеге.

До него оставались уже считаные дни, когда однажды ночью меня пробудили от глубокого сна в просторном моем деннике и угостили запаренным овсом. Было темно, я еще до конца не проснулась, но все-таки поняла, что кормит меня не Билл. Мне бы насторожиться, но перед соревнованиями со мной проделывали столько всякого странного… Словом, овес тот я доверчиво съела, а он оказался отравлен. Мне стало чудовищно плохо. С тех самых пор я к любой еде отношусь с подозрением.

Подлый трюк провернули со мной, разумеется, наши противники, и как же они торжествовали, когда меня скрутила болезнь! Билл спешно принялся за мое лечение, днюя и ночуя в моем стойле, и я, как могла, торопилась поскорее выздороветь. Силы мои к забегу до конца не восстановились, но я старалась выглядеть веселой и бодрой. Сила духа и жажда победы поддерживали меня. «Пусть я даже умру, но все равно выиграю» – вот единственное стремление, которое тогда мной владело. С ним я и вышла на старт, великолепная, как и всегда, хотя сердце мое отчаянно билось и мне стоило неимоверных усилий унять дрожь волнения. «Держись, моя девочка, и мы победим, несмотря на их грязные трюки», – запрыгивая в седло, прошептал мне на ухо Билл.

Я проиграла первый забег, но выиграла второй, и аплодисменты дали мне силы уйти, не пошатываясь. О, какая потом ожидала меня великолепная минута! Обихоженная верным Биллом, я снова вышла на состязание, и мне немедленно стало ясно, что противники снова трепещут передо мной. И я держалась, заставляя их полагать, будто уже совершенно здорова. Успех окрылил меня. Мне хотелось как можно скорее вновь покрыть себя славой.

Говоря это, Роза будто бы вновь проживала великий миг своей жизни. Шея ее изящно выгнулась. Ноздри широко раздулись. В глазах вспыхнул огонь. Нога нетерпеливо рыла солому. А уши насторожились, явно ловя из далеких времен крики восторженных зрителей.

– Как бы хотелось мне оказаться там и увидеть тебя! – воскликнула я, захваченная ее рассказом.

– Ах, если бы это стало возможно, – мечтательно отозвалась Роза. – Ведь я тогда победила! Победила! Как ни старался большой вороной конь, все усилия его оказались тщетны. Я велела