Спаситель и сын. Сезон 7 - Мари-Од Мюрай

— И сидеть ты будешь на своем стуле, — объявил Спаситель, усадив дочь туда силой.

Лео с огромными от изумления глазами схватилась за два помпона у себя на голове, проверяя: она ли это, принцесса Леопольдина? Уголки губ у нее опустились, и она заплакала горючими слезами.

— Ну и представление! — насмешливо процедил Поль, в то время как все остальные горестно заохали.

Луиза уже приподнялась, чтобы забрать свою девочку, но Спаситель, протянув руку, остановил ее.

— Она успокоится.

Кое-каким авторитетом как клинический психолог он в своем семействе еще пользовался. Только не у своей дочери, чья переносимость фрустраций равнялась нулю. Спаситель понял, что между ним и дочерью что-то решается, и снова взял ее на руки.

— Что ты делаешь? — воскликнула Луиза, схватившись за живот, словно у нее отняли новорожденного.

Спаситель молча вышел из кухни и быстро побежал вверх по лестнице. Рыдания Лео превратились в икоту. В полутемной спальне он вытянулся на кровати, продолжая держать дочку у себя на груди. Постепенно ею медленное Глубокое дыхание наполнило маленькую грудку, в которой беспорядочно колотилось сердце.

— Манман, — произнесла Леопольдина.

— Нет, я папа, — ответил Спаситель. — Твой папа.

И он почувствовал то, что ощутила Луиза, когда ей на живот положили младенца. Всеобъемлющую любовь.

* * *

Мадам Дюмейе начала новую школьную неделю без большого подъема. Она не забыла, какие перепуганные были лица у ребятишек после ее рассказа о бедах нашей планеты, и решилась поговорить об этом со своей молодой коллегой, воспитательницей детского сада.

— Конечно, они могут грустить, могут злиться, — сказала молоденькая воспитательница.

— Я принимаю все их чувства, пусть даже негативные, и помогаю в них разобраться. Это тоже часть нашей работы.

Так! На плечи мадам Дюмейе легла еще одна задача: заниматься воспитанием чувств. Обычно всегда открытая к новым начинаниям, на этот раз она проявила сдержанность.

— А ты уверена, что мы должны этим заниматься? Разве это не дело семьи?

— Старая школа, Кристина, сразу видно! По-твоему, эмоции — это что-то расплывчатое, иррациональное, пусть разбираются родители? Нет! Когда мои малявки прибегают с прогулки, они все в страшном возбуждении, и я сразу прошу их закрыть глаза и сказать мне, какого цвета у них сейчас эмоция.

— Как это — какого цвета?

— У нас в комнате есть эмоционометр, от желтой радости до черной грусти.

— Ах вот оно что, — задумчиво сказала мадам Дюмейе.

Какого же цвета был бы ее эмоционометр, когда поднимается с кровати и растирает себе поясницу?

— Итак, кто мне скажет, что такое эмоция? — спросила она у своих первоклашек во вторник утром.

И, задавая вопрос, тут же услышала голос молодой коллеги: «Ну что вы, Кристина, они слишком маленькие для отвлеченных понятий!»

— На прошлой неделе мы говорили с вами о белых медведях, которые умирают от голода, — уточнила она. — Что вы тогда почувствовали?

Кажется, в девять часов утра классный эмоционометр показывал холод Северного полюса. И все-таки Мойра тихо сказала:

— Мне было грустно.

— Вот именно! — согласилась с ней мадам Дюмейе. — Тебе было грустно. Грусть — это эмоция.

И тут же мадам Дюмейе охватило сомнение: грусть — это эмоция или чувство? Она взяла мел и написала на доске слово «грусть».

— Но мы можем чувствовать и что-то более приятное Например, на ваш день рождения вы…

— Я нервничаю, потому что пью слишком много кока-колы, — сказал Янсон.

— Так. Ты нервничаешь из-за кока-колы, — согласилась учительница и написала слово «нервничать». — А когда вы получаете подарки?

— Я разозлилась, — сказала Селеста, — потому что папа купил мне игру FIFA 21, про футбол, а меня это… ну… совсем не интересует. А мама разнервничалась потому, что папа не слушает, что она ему говорит.

— Мы не будем второй раз писать слово «нервничать». А вот гнев — да. Это эмоция. А когда вас похвалят, что вы чувствуете? — продолжала задавать вопросы учительница, потому что ей очень хотелось написать доске слова «радость» или «счастье».

— Я горжусь, — сказал Тиффани.

Гордость? Погодите, погодите — что это? Эмоция или один из грехов?

— А мне, — объявила мадам Дюмейе, которая тоже начала нервничать, — радостно, когда меня хвалят.

И она написала слово «радость» большими буквами, а ей самой почему-то захотелось плакать. Она тоже решила устроить у себя в классе измеритель эмоций. И вот ребята закрыли глаза, чтобы определить, какого цвета какая эмоция.

— Радость какого цвета? Молчите, молчите! Когда увидите, возьмите цветной карандаш нужного цвета.

Учительница предложила каждому нарисовать радугу своих эмоций. Грегуар тут же взялся за синий карандаш, а Мойра, покосившись на радугу своего соседа, взяла для своей розовый. Вопрос цвета эмоций грозил превратиться в гендерный.

— Страх какого цвета?

Мадам Дюмейе наклонилась к Лилиану, который взялся за желтый карандаш.

— Неужели страх желтый? — удивилась учительница.

— Да. Потому что, когда страшно, писать хочется.

— Надо же, — сказала учительница и, увидев, Долгождан взял коричневый карандаш, не стала его ни о чем спрашивать.

Грусть оказалась более традиционной — серой или черной, а вот гнев — единодушно красным.

— Отвращение? Вы знаете, что значит испытывал отвращение? Какого оно цвета? — задала следующий вопрос учительница.

— Зеленое, — ответил Максин, — Шпинат — это отвращение

— И зеленая фасоль!

— И горох.

— И салат!

В общем, отвращением оказались зеленые овощи, и мадам Дюмейе, несколько расстроенная — да, это тоже эмоция! — подумала, что надо бы поговорить в классе еще и о правильном питании.

У учительницы с каждой минутой прибывали новые обязанности, у психолога каждую минуту убывали пациенты. Фредерика не пришла на сеанс в этот вторник, что было вполне в ее стиле. Она потребовала срочной встречи со своим психологом, задала ему вопрос «Надо ли мне говорить Лоуренсу об отце?», отмела все предположения, пропустила мимо ушей советы, поплакав немножко и теперь исчезнет на многие месяцы.

— Здравствуйте, Фредерика. Это Спаситель. Я позволил себе вас побеспокоить…

— Я на работе! — прервала она его недовольным тоном.

В девять часов утра ювелирный магазин определен но пустовал, торговый центр тоже, и хозяйка магазина, разумеется, еще не пришла.

— Понимаю, извините, — продолжал Спаситель, не обращая внимания на настроение своей пациентки. — Я только хотел сказать, что навестил месье Козловского. Он теперь в другом отделении, его палата похожа на обычную комнату с книгами, картинами и комнатными растениями. Это совсем не страшно. Для ребенка, я имею в виду.

Молчание в трубке. Трудно было продолжить разговор, но Спаситель думал о полезном цветке на двери Козловского и о том, с какой радостью Бабетта впишет еще два имени.

— Я пойду вместе с вами, мы объясним Лоуренсу, что папа устал, он спит, но с ним