Спаситель и сын. Сезон 7 - Мари-Од Мюрай

Альма сразу же начала занятие.

А Спаситель предпочел бы дождаться последнего, пятого участника.

— Недавно были опубликованы результаты опроса, в котором участвовали 1800 молодых людей от восемнадцати до двадцати четырех лет. Им задали вопрос который сейчас я задам и вам.

Альма взяла ксерокопию и прочитала: «Какое из двух мнений вам ближе? 1) Образ мыслей и образ жизни мужчин и женщин всегда будут разными, поскольку это определяется полом. 2) Различия между мужчиной и женщиной искусственны, они навязаны обществом».

— Это что еще за головная боль? — недовольно пробурчал Ильес.

— Погодите, погодите, а вы можете прочитать еще раз эти две фразы? — попросил Фабрис, которому очень хотелось показать свою заинтересованность.

Микаэлю и раздумывать не понадобилось, у него давно сложилось твердое мнение.

— Да различие видно с рождения, есть писюхи и есть парни.

— Смысл вопросов не в этом, — сказала Альма. — Объясню на примере. Как вы считаете: девочки от природы неспособны к математике или их убеждают в том, что они неспособны, и они теряют веру в себя?

— Начнем с того, что у женщин мозг меньше, чем у мужчин, — заявил Ильес. — Так что ясно, мужчины гораздо умнее.

— У Виктора Гюго был мозг небольшого объема, — тут же возразила Альма. Ей с большим трудом удавалось сохранять нейтралитет.

— Известно, что женщины не умеют читать карту, они плохо ориентируются, не могут поменять колесо, — перечислял Микаэль. — И еще с ними невозможно разговаривать, сразу начинается крик: «Ты этого не сделал, ты того не сделал!» А хуже всего, что они так за нас цепляются. Моя Анжель, к примеру, не переносила, реально не переносила, если я отправлялся пропустить с приятелями стаканчик. Потом ревность, и еще… как это называется, когда за тобой постоянно следят?

— Подозрительность, — подсказал Ролан.

Микаэль недружелюбно на него покосился.

— Вот-вот, она самая…

Спаситель открыл блокнот, рука принялась машинально выводить: «Альма Нубей, Альма, ну, бей, Альма, не бей…»

Прочитал, удивился и захлопнул блокнот.

— Думаете ли вы, что женщины могут иметь те же профессии, что и мужчины? — задала следующий вопрос Альма.

Заговорили все разом. «Не бывает баб-грузчиков!» «А мне вот боксерки нравятся!» «Больно, наверное, кода лупят по грудям…»

— Что-то мы вас не слышим, Ролан, — обратилась к «белому воротничку» Альма.

— Ничего умнее, чем было сказано, сказать не могу.

— А у вас есть результаты опроса? — спросил Спаситель у Альмы, чтобы как-то вступить в беседу и вернуться к теме. — Что же думают эти молодые люди от восемнадцати и до двадцати четырех лет?

— Пятьдесят пять процентов считают, что различия между мужчиной и женщиной — результат воспитания и воздействия общества.

— Пятьдесят пять процентов придурков, — расхохотался Ильес.

Распахнулась дверь, и разговор прервался. Пятый стажер вошел в сопровождении охранника. Молодой, очень смуглый, одетый в черное, темные близко посаженные глаза на узком лице. Маска завершала образ заговорщика из Мелодрамы. Он сел на пустой стул между Микаэлем и Роланом.

— Вы вскочили в поезд на ходу, — сказала ему Альма. — Познакомимся, — и она представилась.

Потом назвала имена четырех стажеров, предоставив клиническому психологу представляться самому.

— Меня зовут Донован, — сказал молодой человек.

— А ты здесь за что? — спросил Ильес таким тоном, будто все остальные уже ответили на этот вопрос.

— Насильственные действия, повлекшие за собой пожизненную инвалидность, — тут же ответил Донован, — Получил шесть лет. Я сам попросился группу. Хочу понять, почему я это сделал.

— Понять не трудно, — тут же ответил Ильес, — я закипаю враз, если моя девчонка вздумает пойти без меня в кафешку или скажет мне слово поперек. Я свою агрессию не контролирую. С мамашей, если вдруг рубашку искать приходится, тоже, чувствую, накатывает. А как начнет лечить про мое будущее да про то, да про се, меня так и подмывает. Но это же мамаша, я ее уважаю. И чтобы успокоиться, иду к себе в комнату и играю в GTA.

Альма собралась поставить Ильеса на место, но тут раздался дребезжащий голос Фабриса.

— Агрессия, насилие… да мы просто живем так, вот и все. Отец у нас и маму поколачивал, и нас, ребятишек, тоже. У нас в семье колотушки были, как в другой — поцелуйчики. Привычное дело.

Донован развязал всем языки. Фабрис рассказал о первых попойках в 14 лет, как школу прогуливал и как проводил вечера в кафе, играя в пинбол под музыкальный автомат.

— Я буяню, когда выпью, — признался он. — Стоит выпить, мне сам черт не брат. Потому и жену потерял, и мастерскую. А когда не пью, очень даже вежливый. Мне бы пить перестать, вот в чем дело. И жена бы, может, обратно меня пустила…

В голосе у него задрожали слезы, и выглядел он очень жалко. Спасителю показалось, что Ролан за маской смеется.

— А вот почему, если насилие, так обязательно виноват мужик? — подал голос Микаэль. — Если в доме драка и ты — мужик, то ты и виноват. Но ведь начала-то все она!

— Мадам вас била? — поинтересовался Ролан все тем же поддразнивающим тоном.

— Меня? Я что, гомик, что ли? Но я правду говорю, полицейские, соседи, судьи — они все на стороне баб. А меня, как мужика, это… как сказать?

— Травмирует, — подсказал Ролан.

— Вот именно. Это самое я и чувствую, как он сказал. Как мужик я травмирован.

Эти двое раздражали друг друга, но и каким-то образом поддерживали.

— Простите, пожалуйста, — вежливо начал Донован, — меня не было на прошлом занятии и я не знаю, в чем вас обвинили…

Он смотрел на Микаэля вопросительным взглядом.

— И не знайте! Никто тут ни о ком не знает. Тут не исповедальня.

— Вот как? — пробормотал Донован, сообразив, что о себе рассказал только он один.

И надолго замолчал. Но когда Ильес с высоты своих двадцати лет, хорохорясь, как молодой петушок, заявил, что у «его женщины» не должно быть других друзей-мужчин, кроме него, Донован вмешался иска зал авторитетным тоном:

— Женщина — личность, она тебе не принадлежит. Твоя проблема в том, что ты синкретичный. Из-за этого ты впадаешь в бешенство, для тебя невыносимо, что твоя подруга… или твоя мать живут своей жизнью, без тебя.

— С чего это он впутывает мою мамашу? — оскорбился Ильес, призывая жестом всех в свидетели. — Ты, слышь, мою мать не тронь!

— Он ничем вас не оскорбил, — вмешался Спаситель. — Он старается понять механизмы, которые приводят к агрессии.

— Я знаю все свои механизмы! И никому не позволю мне указывать!

Последние десять минут любое слово Донована действовало на Ильеса, как красная тряпка на быка.

Как только стажеры ушли, Альма и Спаситель обменялись мнениями.

— Хорошо,