Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

– Не говори ерунды, Сесили, – воскликнула Рассказчица с непривычной резкостью… абсолютно нам понятной. Мы никогда не заговаривали об этом друг с другом, но сердцем чуяли, что нынешней весной здоровье Сесили не то что раньше, и нам ненавистно было всякое замечание, хоть сколько-нибудь намекавшее на крошечную, еле заметную тень, то и дело вырисовывавшуюся на фоне окружавшего нас солнечного сияния.

– Ты же сама и завела разговоры о том, каково быть мертвым, – сердито сказала Фелисити. – Мне лично кажется, что говорить о таком нехорошо. Сесили, ты уверена, что не промочила ноги? В любом случае надо идти домой – тут для тебя слишком прохладно.

– Вы, девочки, идите, – сказал Дэн, – а я не пойду, пока у нас в доме старый Айзек Фрюэн. Он мне ни на что не сдался.

– Я тоже его терпеть не могу, – согласилась с братом Фелисити, чуть ли не первый раз в жизни. – Жует табак и сплевывает прямо на пол!

– При этом его брат – староста в церкви, – задумчиво констатировала Сара Рэй.

– Я знаю историю об Айзеке Фрюэне, – сказала Рассказчица. – В молодости его прозвали Овсянка Фрюэн, и вот как это вышло. Жил он в Маркдейле и славился своими диковинными поступками. Это был здоровый такой переросток, неуклюжий парень шести футов ростом. Как-то в субботу он отправился в Бэйуотер в гости к своему дяде, а вернулся домой только на следующий день и, хотя было воскресенье, притащил в телеге здоровый мешок овсяных хлопьев. Добравшись до Карлайла, он увидел, что в церкви идет служба, и подумал, что можно бы остановиться и зайти. Вот только мешок с хлопьями ему не хотелось оставлять без присмотра – мало ли что, вдруг какие-нибудь хулиганы-мальчишки рядом ошиваются. Так что он взвалил мешок на спину, вошел с ним в церковь и зашагал прямо по проходу до самого места дедушки Кинга у алтаря. Дедушка Кинг говаривал, что ему до смертного часа не забыть этого случая. Священник читал проповедь, стояла торжественная тишина, и вдруг дедушка услышал позади сдавленный смешок. Он грозно нахмурился и обернулся, чтобы отругать нарушителя (ибо в те дни засмеяться в церкви считалось чудовищным проступком), и что же он увидел? Огромного детину, молодого Айзека, бредущего по центральному проходу, согнувшись под весом огромного мешка овсянки! Дедушка Кинг так изумился, что даже рассмеяться не мог, но в церкви хохотали почти все, и дедушка говорил, их нельзя винить, потому что ничего смешнее и вообразить было нельзя. Молодой Айзек повернулся к дедушке и шмякнул овсянку на сиденье с такой силой, что аж доска треснула. Затем он плюхнулся рядом, снял шляпу, вытер потное лицо и как ни в чем не бывало приготовился слушать проповедь. После службы он снова взвалил на плечи мешок, вышел из церкви и поехал домой. Айзек так и не понял, почему люди столько толковали об этом. Но потом долгие годы его только и звали что Овсянка Фрюэн.

Когда мы разошлись по домам, наш смех продолжал еще сладкозвучно разливаться по старому саду и по дальним, тонущим в дымке лугам. Тогда-то Питер и затащил меня в амбар, чтобы попросить совета.

– Ты ведь знаешь, у Фелисити день рождения на следующей неделе, – сказал он, – и я хочу написать ей оду.

– Ч-что?

– Оду, – повторил Питер очень серьезно. – Это такая поэзия. Я опубликую ее в «Нашем журнале».

– Но, Питер, ты же не умеешь писать стихи, – удивился я.

– Попробую… То есть если ты считаешь, это ее не оскорбит…

– Вообще-то, это должно ей польстить, – предположил я.

– Никогда нельзя знать заранее, как и что она примет, – тяжко вздохнул Питер. – Я, само собой, подписываться-то не буду, и если ей не понравится, то и не скажу, что это я написал. А ты меня не выдавай.

Я пообещал хранить секрет, и Питер с легким сердцем отправился восвояси. Сказал, что будет писать по две строчки каждый день, пока не закончит.

Той весной Купидон со многими проделывал свои старые как мир фокусы, не только с бедолагой Питером. В наших журнальных хрониках содержался намек на этих «многих»: там был упомянут некто Сайрус Бойк и тот факт, что наша каштановолосая и мягкоголосая Сесили весьма приглянулась вышеупомянутому Сайрусу. Сесили смотрела на свою победу без всякой гордости. Напротив, ее жутко раздражало, что все поддразнивают ее на этот счет. Она объявила, что терпеть не может ни имя Сайрус, ни его самого. Она относилась к нему настолько же ужасно, насколько была мила со всеми остальными, но это нимало не отпугивало галантного воздыхателя. Бойк предпринял осаду юного сердца Сесили, используя все методы, известные кавалерам, страдающим от безответной любви. Он возлагал ей на парту изящные приношения: еловую смолу, тянучки из патоки, «говорящие конфетки»[15] и обернутые в красивые бумажки грифельные карандаши; он систематически выбирал ее во всех школьных играх, где нужно было делиться на пары; он вымаливал дозволения нести ее корзинку из школы; предлагал делать за нее примеры на сложение; ходили слухи, будто он собирался совершить немыслимое – попросить разрешения проводить ее до дома вечером после молитвенного собрания. Сесили очень боялась, что он и впрямь попросит; она призналась мне, что скорее умрет, чем пойдет с ним домой, но, с другой стороны, ей будет очень стыдно и неловко отказать. Пока, во всяком случае, Сайрус не приставал к Сесили вне школы, да и Уилли Фрейзеру (который, поговаривали, пребывал в большом унынии из-за всей этой кутерьмы) покуда не врезал.

Затем Сайрус написал Сесили письмо – любовное письмо, прошу заметить. Более того, отправил его почтой, с самой настоящей маркой. Прибытие письма произвело у нас сенсацию. Дэн принес его с почты и, опознав почерк Сайруса, не дал Сесили покоя, пока она не показала послание нам. Сей образчик эпистолярного жанра оказался жутко сентиментальным и довольно безграмотным. Горячий Сайрус в душераздирающих выражениях упрекал Сесили в холодности и умолял ответить на его письмо, уверяя, что если она ответит, то он сохранит это «втуне». Сайрус, вероятно, имел в виду «в тайне», но Сесили считала, что это был преднамеренный поэтический штрих. Он подписался «твой истенной почетатель, Сайрус Бойк» и добавил в постскриптуме, что не может ни спать, ни есть из-за мыслей о Сесили.

– Ты будешь на это отвечать? – спросил Дэн.

– Разумеется, нет, – с достоинством ответила Сесили.

– Сайрус Бойк нарывается, – прорычал Феликс, который тоже особо не дружил с Уилли Фрейзером. – Научился бы сперва писать без ошибок, а уж потом принимался за любовные послания.