Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

было мелкое озерцо – сверкающее зеленоватое водяное зеркальце, на берегах которого нимфы могли бы танцевать так же беззаботно, как на аргосском холме или в критской долине. Там-то мы и устроились, чтобы очистить свою добычу от сухих листочков и стебельков, собрать букеты и сложить все это сладостное великолепие в корзинки. Рассказчица украсила свои каштановые кудри бутонами самого божественного из всех розовых оттенков и поведала нам историю об одной индейской девушке, которая умерла от разбитого сердца при первом зимнем снеге, ибо считала, что ее давно пропавший возлюбленный не сохранил ей верность. А он вернулся – весной, после долгого плена, и, прослышав, что она мертва, пришел к ее могиле оплакивать любимую, и – гляди-ка! – из-под прошлогодней сухой листвы пробивались прелестные бутончики, никогда ранее ему не встречавшиеся. Тогда он понял: это его темноглазая возлюбленная подает ему знак, что любит и помнит его.

– Ну да, только индейских девчонок в историях всегда называют скво, – не преминул вставить критическое замечание Дэн, связывая свои цветы в один огромный, плотный, похожий на капусту пучок. Не Дэново это было дело – наполнять корзинки свободно рассыпанными соцветиями, переложенными листьями бадана и молодыми хвойными веточками, как делали все мы, следуя примеру Рассказчицы. Ни за что не признал бы он, что наши букеты выглядели лучше, чем его капуста. –  Мне нравится, когда одинаковые штуки вместе. Не люблю смешивать, – заявил он.

– Вкуса у тебя нет, вот и все, – сказала Фелисити.

– Так-то нету, а во рту есть, дражайшая сестрица, – ответил Дэн.

– Думаешь, ты такой остроумный, да? – огрызнулась Фелисити, вспыхнув от гнева.

– Не ссорьтесь в такой чудесный день, – взмолилась Сесили.

– Никто и не ссорится, Сис. Я вообще ничуточки не злюсь. Это все Фелисити. Что это у тебя на дне корзины, Сесили, скажи на милость?

– «История Реформации во Франции», – призналась бедняжка Сесили. – Написана человеком по фамилии Да-у-биг-ни[16]. Не могу это выговорить. Я слышала, как мистер Марвуд всем советовал прочитать эту книгу, так что я начала в прошлое воскресенье, а сегодня взяла с собой – вдруг, думаю, устану цветы собирать. Лучше бы я взяла «Эстер Рейд»[17]. В историях о прошлом слишком много непонятного; к тому же ужасно читать, как людей сжигали до смерти. Но я чувствовала, что должна попытаться.

– Ты правда считаешь, что твой ум развился? – серьезно поинтересовалась Сара Рэй, обвивая ручку своей корзинки веточкой ползучей ели.

– Нет, боюсь, что ни капли не развился, – с грустью признала Сесили. – По-моему, у меня не очень получается выполнять свои обещания.

– А я свои выполняю, – самодовольно вставила Фелисити.

– Всего одно выполнить несложно, – осадила ее Сесили.

– Не так уж легко думать красивые мысли, – заметила Фелисити.

– Проще простого, – возразила Рассказчица, на цыпочках подобравшись к озерцу и вытянув шею, чтобы посмотреть на собственное колышущееся отражение, словно случайно оставшаяся в мире нимфа из золотого века. – Красивых мыслей так много, что иногда они просто не помещаются в голове.

– Вот именно – иногда. Это ведь не то же самое, что думать их регулярно в одно и то же время. А матушка все время зовет меня по утрам, велит одеваться поскорее, так что бывает очень трудно.

– Пожалуй, – согласилась Рассказчица. – Бывают такие моменты, что у меня все мысли серые. Но зато в другие дни я с утра до ночи думаю розовые, голубые, золотые, фиолетовые и радужные мысли.

– Что за чушь! Как будто у мыслей есть цвет, – засмеялась Фелисити.

– Конечно есть! – воскликнула Рассказчица. – Я вот всегда вижу, какого цвета мысль думается в моей голове. А ты разве нет?

– В жизни не слыхала ничего подобного, – заявила Фелисити, – и не верю в такое. По-моему, ты просто выдумываешь.

– Да нет же. Я всегда считала, что у людей мысли цветные. Если бы это было не так, было бы очень утомительно.

– А когда ты про меня думаешь, то какого цвета твои мысли? – полюбопытствовал Питер.

– Желтого, – не задумываясь, ответила Рассказчица. – Про Сесили думаю нежно-розовым, как вот эти цветочки, про Сару Рэй – бледно-бледно-голубым. Дэн красный, Феликс желтый, как Питер, а Бев полосатый.

– А я какого цвета? – спросила Фелисити посреди взрыва хохота, относящегося на счет моей полосатости.

– А ты… ты как радуга, – с неохотой ответила Рассказчица. Соврать она не могла, но сделанный Фелисити комплимент явно не доставил ей удовольствия. – И нечего смеяться над Бевом. Его полоски очень красивые. И это ведь не он сам полосатый. Это мысли о нем. Пег Боуэн такого странного желтовато-зеленого цвета, а Несуразный Человек – сиреневый. Тетя Оливия, как фиалка, – фиолетовый смешан с золотым, а дядя Роджер темно-синий.

– Ну и вздор, – фыркнула Фелисити. И все мы в кои-то веки склонны были с ней согласиться: казалось, Рассказчица нас попросту дурачит. Но сейчас я думаю, что у нее действительно был необыкновенный дар мыслить цветами. Позднее, когда мы уже выросли, она вновь поделилась этим со мной: дескать, у всякой вещи в ее голове свой оттенок. Месяцы располагаются по тонам спектра, а дни недели расцвечены, будто Соломон во всей своей славе: утро – золотое, полдень – оранжевый, вечер – хрустально-синий, а ночь – темно-фиолетовая. Всякая идея входила в ее сознание облаченной в только ей одной присущий цвет. Может, голос и слова Рассказчицы потому так и очаровывали, что слушателям передавались тончайшие оттенки смысла, глубины тона и музыки.

– Пойдемте-ка пожуем чего-нибудь, – предложил Дэн. – Сара, какого цвета еда?

– Золотисто-коричневая, цвета печенья с патокой, – рассмеялась Рассказчица.

Мы уселись на бережке среди папоротников и принялись уплетать щедро собранную тетей Джанет снедь с аппетитом, усиленным терпким весенним воздухом и нашими скитаниями в глуши. Фелисити приготовила очень вкусные сэндвичи с ветчиной, которые оценили все, кроме Дэна. Тот снова заявил, что ему не нравится, когда все смешано в кучу, извлек со дна корзины шмат вареной свинины, разрезал его складным ножом и принялся с удовольствием поглощать.

– Я специально попросил ма положить мне это. Тут хоть есть что пожевать, – пояснил он.

– Никакого в тебе благородства, – прокомментировала Фелисити.

– Ни крошечки, душенька, – ухмыльнулся Дэн.

– Это напомнило мне историю про кузину Аннету Кинг, которую я слышала от дяди Роджера, – начала Рассказчица. – Двоюродный дедушка Джеремайя Кинг жил раньше там, где сейчас живет дядя Роджер. Наш дедушка Кинг тогда еще здравствовал, а дядя Роджер был мальчишкой. В те дни считалось, что для барышни иметь хороший аппетит – это довольно грубо, и все восхищение доставалось избирательным в еде девушкам. Кузина Аннета решила стать по-настоящему благородной и изысканной. Она притворялась, будто у нее вообще нет аппетита.