Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

живой душе не сказал, что идет сюда, пока не пришел. Ну нет, вы верьте, во что хотите, а я теперь убедился, что Пег Боуэн ведьма и ей все рассказывает череп. Она сказала, что отец вернется, – и нате вам, вернулся!

– Как ты, должно быть, счастлив, – вздохнула Сара Рэй. – Это совсем как в той повести из «Фэмили гайд», где пропавший граф возвращается домой к семье как раз в тот момент, когда жестокий наследник угрожает выгнать прочь графиню и леди Виолетту.

Фелисити фыркнула:

– А по-моему, тут другое. Граф-то целые годы провел в плену, в мерзком подземелье.

Возможно, и отец Питера тоже (сумей мы осознать это тогда) – тоже провел годы в плену, в подземелье своих гнусных склонностей и привычек, а найдется ли тюрьма более мерзостная? Но Сила куда более могущественная, чем все силы зла, разбила его оковы и вывела узника к давно им утраченным свободе и свету. И никакая графиня или иная благородная дама не встретила бы своего пропащего графа так радостно, как маленькая изможденная прачка встретила своего заблудшего мужа, не виданного ею с юных лет.

Однако в Питеровой бочке меда обнаружилась пара ложек дегтя. В этом мире очень, очень мало безупречных вещей, даже на золотой дороге.

– Я, конечно, дико рад, что отец вернулся и ма не придется больше стирать, – вздохнул он, – но два вопроса не дают мне покоя. Моя тетя Джейн всегда говорила, что от беспокойства толку ноль, и так, наверно, и есть, но вот побеспокоишься – и вроде как полегчает.

– А о чем ты беспокоишься? – спросил Феликс.

– Ну, во-первых, я ужасно не хочу уезжать от вас всех. Я буду жуть как скучать, и ведь мне даже в одну с вами школу не пойти – придется ходить в маркдейлскую.

– А ты навещай нас почаще, – великодушно разрешила Фелисити. – Маркдейл не так уж далеко, и ты можешь гостить у нас днем каждую вторую субботу.

Темные глаза Питера наполнились обожанием и благодарностью.

– Ты так добра, Фелисити. Конечно, я буду приходить как можно чаще, но это все равно не то же самое, что проводить с вами все время. Второй же вопрос еще хуже. Понимаете, отец обратился в веру на собрании методистов, так что, само собой, он вступил в методистскую церковь. До того он никем не был. Говорил, что он никторианин и живет соответственно – вроде как хвастался этим. А теперь он рьяный методист, и ходит в методистскую церковь в Маркдейле, и вносит туда деньги. Что он скажет, когда узнает, что я стал пресвитерианином?

– Так ты еще не открылся ему? – спросила Рассказчица.

– Нет, не осмелился. Испугался, что он меня в методисты потянет.

– Методисты почти такие же хорошие, как пресвитериане, – сказала Фелисити с видом человека, идущего на огромные уступки.

– По мне, так они в точности одинаковые, – ответил Питер. – Но дело-то не в этом. Я должен остаться пресвитерианином, потому как если решил, то уж стою на своем. Но, наверно, отец жутко рассердится, когда узнает.

– Если он обратился в веру, то вроде бы не должен сердиться, – предположил Дэн.

– А многие все же сердятся. Но если и не рассердится, то небось расстроится, а это еще хуже, а мне-то все одно быть пресвитерианином. В общем, я жду неприятностей.

– Так ты ему вовсе не говори, – посоветовала Фелисити. – Помалкивай себе и ходи в методистскую церковь, пока не вырастешь, а там делай что вздумается.

– Нет, это неправильно, – твердо решил Питер. – Моя тетя Джейн всегда говорила, что во всем лучше действовать открыто и честно, а особенно в делах религии. Так что я ему непременно скажу, но выжду несколько недель, просто чтобы не портить все для ма – мало ли, вдруг он все же закатит скандал.

Не одного Питера обременяли тайные заботы. Сару Рэй одолела серьезная тревога насчет собственной внешности. Как-то вечером я пропалывал луковую грядку, а они с Сесили сидели за живой изгородью и плели кружева, и я услышал их взволнованный разговор. У меня и в мыслях не было подслушивать, я считал, они знают, что я тут, только вот позже, когда Сесили окатила меня волной негодования, оказалось, что не знали.

– О Сесили, я так боюсь, что всю жизнь буду некрасивой, – говорила бедняжка Сара с дрожью в голосе. – Можно вынести, что ты дурнушка в детстве, если есть надежда, что потом вырастешь и похорошеешь. Но я только хуже становлюсь. Тетя Мэри говорит, что я буду точной копией тети Матильды. А тетя Матильда такая некрасивая, что дальше некуда. Не очень-то, – тут бедняжка Сара вздохнула, – радостная перспектива. На дурнушке никто никогда не захочет жениться, а я не хочу оставаться старой девой.

– Но есть много девушек, которые ни капельки не красивые, а замуж вышли, – утешала ее Сесили. – А кроме того, ты иногда очень мило выглядишь. Я думаю, у тебя будет славная фигура.

– Но ты только глянь на мои руки, – простонала Сара. – Они все в бородавках.

– Бородавки исчезнут, когда ты подрастешь, – ответила Сесили.

– Но не исчезнут до школьного концерта. Как я встану перед всеми и буду читать стихи наизусть? Ты же помнишь, у меня там есть строчка: «Взмахнула она снежно-белой рукой»[22], и мне надо взмахнуть. Представь – взмах «снежно-белой» рукой, покрытой бородавками. Я все средства перепробовала, какие только мне попадались, и ничего не помогает. Джуди Пино говорит, если втереть в них жабью слюну, то они точно уйдут. Но как мне раздобыть жабью слюну?

– Звучит не слишком приятно. – Сесили даже передернуло. – Я бы уж лучше бородавки оставила. Но знаешь, если бы ты не плакала так сильно из-за каждой мелочи, мне кажется, ты выглядела бы намного лучше. От слез у тебя портятся глаза и краснеет кончик носа.

– Я не могу не плакать, – оправдывалась Сара. – Мои чувства так легко задеть. Я уже даже перестала пытаться выполнить это обещание.

– Мужчины не любят плакс, – со знанием дела заметила Сесили. Ее каштановая головка таила в себе немало женской мудрости.

– Сесили, а ты собираешься когда-нибудь выйти замуж? – спросила Сара, понизив голос.

– Что ты такое говоришь?! – воскликнула Сесили в смятении. – Еще полно времени до того, как я вырасту, чтобы о таком думать, Сара.

– А мне кажется, тебе надо подумать об этом сейчас, пока Сайрус Бойк по тебе сохнет.

– Жалко, что Сайрус Бойк не на дне Красного моря, – выпалила Сесили, выведенная из себя упоминанием ненавистного имени.

– Ну и что на этот раз натворил Сайрус? – спросила появившаяся из-за угла изгороди Фелисити.

– На этот раз?! Да он постоянно что-то творит.