Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– «Нельзя», – отвечает Ирина Николаевна Реброва. Девушка достаёт из кармана мобильный телефон и смотрит на время.

Соня отсела на другой стул и быстро соскучилась по шёпоту замолчавшей Ирины Николаевны. Поняла, что к нему легко привыкнуть.

Из процедурного кабинета вышел Ким. Он был серым и осунувшимся, будто сам долгое время истекал кровью. Соня разглядела за ним две громадные фигуры над кушеткой и горку грязной одежды на полу. Осмотр раны продолжался. Ким закрыл за собой дверь, прошёлся вдоль стены с медицинскими плакатами и приблизился к инвалидной коляске, а Соня ещё несколько мгновений видела смутный образ стоящих плечом к плечу женщин. Прежде чем образ истончился и пропал, их спины и бёдра срослись, покрылись густой шерстью, и в глазах Сони близняшки обернулись двухголовым, четырёхногим гигантом-пауком. Они не заботились о Паше. Они его пожирали. Соня зажмурилась. Выровняла дыхание.

– Ты не брала мои двадцать шесть рублей?

Ким тяжело опустился на стул рядом с Соней. Открыв глаза, она поняла, что вопрос обращён к ней. На всякий случай задумалась. Не вспомнила, чтобы в последнее время вообще брала чужие деньги.

– Нет.

– Так это ты нашла Пашу? Молодец.

– С ним всё в порядке?

– Рана некрасивая, но Людмила справится. Она у нас хирург.

Соня прикинула, о ком из близняшек идёт речь. Наверное, о той, которая внесла Пашу в кабинет и положила на кушетку.

Ким перевалился через пластиковый подлокотник и неожиданно прощупал Сонино предплечье. Оттянул рукав свитера и провёл пальцем по коже. Соня подумала, что Ким тоже врач. Растерялась и никак не отреагировала, а Ким не успокоился. Надавил Соне на живот, прощупал колени. Трогал её совершенно равнодушно, как покупатель на рынке походя трогает арбуз, наперёд зная, что покупать его не будет. Когда Ким попытался задрать свитер, Соня встрепенулась и помешала ему. Ким не настаивал.

– Ты хорошенькая, – откинувшись на спинку стула, промолвил он. – Недавно у нас? Держись подальше от Землякова. И к ферме не приближайся. Знаешь про ферму? О ней уже мало кто знает. В общем, не суйся на ту сторону Новиковки. Хотя Земляков до тебя доберётся. У него нюх на таких, как ты.

В голосе Кима звучала не сиюминутная усталость от конкретных дел, а глубокое утомление от всего вообще. Он дышал, как дышит живой человек, но будто говорил на одном непрерывном выдохе – медленно выпускал из себя остатки воздуха, грозя полностью сдуться, схлопнуться и перестать существовать.

– Как же мне это надоело. Земляков, Быкша, Федька со своими айнами. Теперь Паша вернулся… Нам ведь даже обсудить нечего. Да, поздороваешься, но обсудить нечего. И в голове пустота. Если мне что-то говорят, всё летит мимо, не задерживается в голове, и я не понимаю, как ответить. Не всегда, но в последнее время чаще. Иногда перед сном приходят мысли, но они из песчинок и чуть что рассыпаются. И лежишь. Мог бы не спать, но засыпаешь. Или вспоминаешь что-нибудь из прошлого. Вот там всё целое, настоящее. Правда, я уже не уверен, что это моё. Я даже не уверен, что рубашка моя.

Ким поднял руку. Покрутил ею с таким недоумением, будто только сейчас обнаружил, что одет в клетчатую рубашку с длинным рукавом, потом с таким же недоумением покосился на брюки.

– Одежда вроде бы моя, но цвет, фасон, сама ткань… всё какое– то незнакомое. И куда-то идёшь по улице и вдруг начинаешь проваливаться. Видишь, что на самом деле ничего не происходит, но хватаешься за что-нибудь, чтобы удержаться. А лучше бы провалиться. Всё одно никто не заметит. У меня теперь постоянно чувство, что я живу не с людьми, а между ними.

Дверь в процедурный кабинет распахнулась. В вестибюле появились близняшки. Они на ходу вытирали руки и перетягивали друг у друга полотенце, при размере их ладоней и пальцев казавшееся обычной салфеткой. Близняшки в несколько шагов подошли к Киму, двумя глыбами встали над ним и Соней. Солнечный свет бил из окон за Сониной спиной, и она в деталях рассмотрела лица женщин: густые брови, набрякшие веки и покрытые красной помадой морщинистые губы. Сидя на стуле, невольно залюбовалась чёрной глубиной их расширенных ноздрей.

– Ты у нас, получается, его девушка, – усмехнулась близняшка.

– Которую он держал в секрете, – отозвалась вторая.

– Неудивительно! У нашего Павла сплошные секреты.

– Загадочный Павел. Загадочный и хромой.

– Но ты, дорогуша, не плачь. Кости не тронуты, а мясо быстро заживёт.

– Мясо всегда быстро заживает.

Соня, заломив голову, переводила взгляд с одной близняшки на вторую. Когда они замолчали, поблагодарила их и назвала своё имя.

– Будем знакомы. Людмила, – сказала та, что слева.

– Людмила, – повторила та, что справа.

Соня посмотрела на Кима. Его лицо почему-то покраснело, а в слепом взгляде появился страх.

– Вас обеих зовут Людмилой? – спросила Соня.

Женщины синхронно улыбнулись, обнажив одинаковые крупные зубы.

– Поначалу сбивает, да? – заискивающе промолвил Ким. – Но ещё хуже, что на самом деле из них Людмила только одна.

– Ты, червячок, помолчи. Надо будет, и рот тебе заштопаю.

– Чтобы не грубил. Грубиян.

Людмила скомкала полотенце и швырнула фельдшеру:

– Приберись там, в процедурной, и проветри.

– А то духота, как в склепе.

Фельдшер принялась ладонями разглаживать полотенце. На её коленях оно показалось чересчур большим, почти банным, словно в руках близняшек всё не просто смотрелось маленьким, а действительно на время уменьшалось в размерах.

– Что-то малыш долго одевается. Я предложила ему помощь.

– Малыш у нас повзрослел. Поэтому одевается самостоятельно.

Близняшки отошли к кулеру попить воды, а Ким вдруг подался к Соне и прошептал:

– Прости меня! Я правда не знал! Прости, что… столько наговорил. Я перепутал! Честное слово, я понятия не имел, что здесь происходит. Меня же не предупредили!

Ким был смущён и напуган. Соня всем видом показала, что не держит на него зла, но Ким не успокаивался и затих лишь после того, как из процедурного кабинета вышел Паша. Соня, обрадованная, вскочила со стула. Следом вскочили Ким с фельдшером. Близняшки смяли опустевшие стаканчики и бросили на пол. Фельдшер побежала прибираться в процедурном кабинете, но задержалась, чтобы подобрать стаканчики.

– Ты как? – спросил Ким.

Паша не ответил. Он стоял в тёмно-коричневых ботинках на толстой подошве, песочных брюках-карго со светло-коричневым кожаным ремнём и синей льняной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Сменную одежду – в точности такую, как и та, что на Паше была раньше, но чистую и без дырок – привезли близняшки. Из четырёх пуговиц на рубашке две верхние он не застегнул и оставил грудь частично открытой. Умылся, гладко выбрился, зачесал короткие