Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

Мы думали, что он просто пытается нас позабавить, пока не выяснили, что все это говорится совершенно серьезно. Тогда мы принялись смеяться и смеялись, пока Питер не надулся.

– Ну и ладно, – буркнул он. – Как про такое догадаешься? Томми и Адам Коуэны, там, в Маркдейле, близнецы и оба косоглазые. Ну я и решил, что «близнецы» означает «те, кто косит». Вам вот смешно, а я вполовину меньше вашего в школу ходил, а вы двое и вовсе росли в Торонто. Ежели бы вы работали с семи-то лет и в школу только зимой ходили, вы бы тоже много чего не знали.

– Не обращай внимания, Питер, – утешила его Сесили. – Ты знаешь много такого, что им неизвестно.

Но Питер оставался непримирим и удалился, в высшей степени возмущенный. Претерпеть насмешки перед Фелисити – претерпеть насмешки от Фелисити! – этого он вынести не мог. Да пусть себе Сесили и Рассказчица смеются сколько влезет и пусть эти задаваки из Торонто ухмыляются, как самодовольные коты; но насмешки от Фелисити жгли душу Питера каленым железом.

Что ж, Рассказчица посмеялась над Питером, но в этот же день боги смололи на своих мельницах отмщение за него. Фелисити, изведя на готовку все возможные продукты в доме, вынуждена была остановиться и теперь решительно вознамерилась набить опилками две игольницы, которые мастерила для собственных нужд. Сидя у входа в погреб под сенью еловых ветвей, где дядя Роджер показывал нам, как сделать из бузины духовое ружье, мы слышали ее возню в кладовой. Наконец она вышла с нахмуренным лицом.

– Сесили, ты не знаешь, куда мама ссыпала опилки из той бисерной подушечки бабушки Кинг, когда просеяла их и вынула оттуда все булавки? Я думала, они в жестянке.

– Так и есть, – подтвердила Сесили.

– Нету. В этой коробке ни крошки опилок.

На лице Рассказчицы застыло довольно трудно поддающееся описанию выражение, состоящее из ужаса и стыда. Ей не обязательно было признаваться. Придержи она язык, и тайна исчезновения опилок могла бы навсегда остаться тайной. И она придержала бы язык, как она призналась мне немного позже, если бы у нее в мозгу не промелькнуло страшное опасение: возможно, пудинг из опилок не самая полезная еда для людей, особенно если в опилках иголки, и тогда, если она повинна в этом невольном причинении ущерба, ей следует сделать все возможное, чтобы предотвратить вред, не важно, каким посмешищем она себя выставит.

– О Фелисити, – проговорила она тоном крайне встревоженным и униженным, – я… я… думала, что в той жестянке кукурузная мука, и использовала это на пудинг.

Фелисити и Сесили в полном недоумении уставились на Рассказчицу. Мы, мальчишки, расхохотались было, но скоро замолкли из-за дяди Роджера. Он раскачивался взад и вперед, прижимая руку к животу.

– А-а-а, – стенал он, – а я-то гадал, от чего это с самого обеда мне так больно. Теперь понятно. Должно быть, иголку проглотил, а то и несколько! Ну все, конец мне!

Бедная Рассказчица побелела как полотно:

– О дядя Роджер, разве это возможно? Вы не могли проглотить иголку, не заметив. Она бы воткнулась вам в язык или горло.

– Я не жевал этот пудинг, – простонал дядя Роджер. – Он был такой жесткий – я просто глотал куски.

Он продолжал стенать, корчиться и сгибаться пополам. Но – переиграл. Оказался не таким хорошим актером, как Рассказчица. Фелисити кинула на него презрительный взгляд.

– Дядя Роджер, вам ни капельки не больно, – отчетливо произнесла она. – Вы просто кривляетесь.

– Фелисити, если я помру от пудинга из опилок, приправленного иголками, ты будешь вечно жалеть, что так разговаривала со своим бедным дядюшкой, – с упреком отозвался дядя Роджер. – Даже если там не было иголок, опилки шестидесятилетней давности не слишком полезны для моего живота. Надо думать, они еще и не больно чистые были.

– Ну знаете, всякий человек съедает за свою жизнь хоть чуток грязи, – заметила Фелисити.

– Но никому не приходится съедать весь жизненный запас за один раз, – парировал дядя Роджер и снова застонал. – О-о-о, Сара Стэнли, ну и повезло мне, что твоя тетя Оливия сегодня вечером вернется. Еще денек – и ты б меня совсем угробила. Наверняка ты это специально сделала, чтоб хорошая история вышла.

И дядя Роджер заковылял к амбару, все еще держась за живот.

– Как думаете, ему правда плохо? – встревоженно спросила Рассказчица.

– По-моему, нет, – ответила Фелисити. – Насчет него не волнуйся. Ничего с ним не сделается. И я не думаю, что в опилках были иглы. Мама очень тщательно их просеивала.

– Я знаю историю о человеке, у которого сын проглотил мышь, – проговорила Рассказчица, которая, вероятно, вспомнила бы подходящую историю и по дороге на смертный костер. – Этот человек побежал за помощью и разбудил очень уставшего доктора, а тот совсем недавно улегся спать. «О доктор, мой сын проглотил мышь, – вскричал человек. – Что мне делать?» – «Пусть теперь проглотит кошку», – взревел доктор и захлопнул дверь. Так вот, если дядя Роджер наглотался иголок, может, ему полегчает, если он проглотит игольницу?

Мы все разразились хохотом. Однако Фелисити скоро посерьезнела.

– Но если подумать, какой же это ужас – съесть пудинг из опилок! Как, во имя всего святого, ты могла так ошибиться?

– Они выглядели совершенно как кукурузная мука, – сникла Рассказчица, красная от стыда. – В общем, я намерена отказаться от готовки и впредь заниматься тем, что у меня получается. И если кто-нибудь из вас когда-нибудь упомянет опилочный пудинг, я вам больше в жизни ни одной истории не расскажу.

Угроза подействовала. Ни разу никто из нас не упомянул богомерзкий пудинг. Но на взрослых, тем более на дядю Роджера, наложить обет молчания Рассказчица не могла. Дядя терзал ее до самого конца лета. Ни одного завтрака не проходило без того, чтобы он, усевшись за стол, не начинал сурово интересоваться насчет опилок в каше. Ни один приступ ревматизма не обходился без клятвенных заверений, что это иголки блуждают по его организму. И тетю Оливию он предупредил, что все игольницы в доме следует пометить ярлыком «Содержит опилки, не для пудингов».

Глава 18. Как придумали поцелуи

До чего же приятным может быть августовский вечер – мирный, золотой и без росы. На закате Фелисити, Сесили, Сара Рэй, Дэн, Феликс и я сидели в саду на прохладной траве у подножия Кафедрального валуна. На западе простерлось шафранное небесное поле с разбросанными по нему тут и там бледными бутонами облачков.

Дядя Роджер уехал на станцию встречать путешественников, обеденный стол в столовой ломился от превосходных яств.

– Веселая выдалась неделька, если так посмотреть, – сказал