Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

она отправилась спать, намотав на голову полотенце, чтобы не испачкать подушку. Спала она плохо и видела жутковатые сны, но к завтраку спустилась с победоносным видом. Рассказчица критически оглядела ее голову и резюмировала:

– Сесили, на твоем месте я бы размотала волосы утром.

– О нет, тогда они к вечеру опять будут прямыми. Я их так оставлю до последней минуты.

– Не стоит, правда не стоит, – настаивала Рассказчица. – Если их так оставить, они сделаются слишком кучерявыми и будут торчать во все стороны.

В итоге Сесили сдалась и поднялась в спальню с Фелисити и Рассказчицей. Вскоре мы услышали негромкий вскрик, потом два вскрика, потом еще три. Затем Фелисити слетела вниз и призвала на помощь мать. Тетя Джанет поднялась и тут же спустилась с недовольно поджатыми губами. Она наполнила большую кастрюлю теплой водой и понесла ее наверх. Мы не осмеливались ни о чем спрашивать, но, когда Фелисити пришла вниз мыть посуду, закидали ее вопросами.

– Ради всего святого, что там случилось с Сесили? – волновался Дэн. – Ей плохо?

– Да нет. Я предупреждала ее, что не надо завивать волосы, но она не послушала. Думаю, сейчас жалеет. Если уж тебе не дано от природы кудрей, так нечего и пытаться ими обзавестись. Дороговато обходится, знаете ли.

– Стой, Фелисити, это все не важно! Просто скажи, что там стряслось с Сис.

– А вот что: простофиля Сара Рэй притащила вместо кудрявой жидкости Джуди бутылек с растительным клеем, и Сесили им вымазала себе голову. Там теперь просто ужас.

– Боже мой! – воскликнул Дэн. – Слушай, а это можно как-то смыть?

– Да кто ж его знает. Сейчас она отмачивает голову. У нее все волосы склеились, как картон. Вот к чему приводит тщеславие! – заключила Фелисити – девочка, тщеславнее которой не бывало в целом мире.

Бедная Сесили и впрямь дорого заплатила за свое тщеславие. День у нее выдался очень плохой, да еще матушка добавила горя своими суровыми отповедями. Целый час Сис «отмачивала» волосы, то есть стояла над кастрюлей с теплой водой и то и дело совала туда голову, крепко зажмурившись. Наконец волосы размягчились достаточно, чтобы можно было содрать с них бумажные папильотки, а затем тетя Джанет приговорила дочку к безжалостной головомойке с мыльным раствором. В конечном итоге весь клей удалось смыть, но Сесили провела остаток утра перед открытой дверцей плиты в жаркой кухне, пытаясь высушить свою натерпевшуюся шевелюру. Бедняжка была очень подавлена: ей от рождения достались волосы, которые обычно бывали блестящими и гладкими, но после мытья с мылом они несколько дней выглядели сухими, жесткими и тусклыми.

– Я буду сегодня сущим страшилищем, – трясущимся голосом пожаловалось мне горемычное дитя. – Все кончики разлохматятся.

– Сара Рэй просто дура, – сказал я со злостью.

– О, не вини бедную Сару. Она же не хотела и случайно принесла мне клей. Я знаю, я сама во всем виновата. Я же торжественно поклялась, когда Питер умирал, что больше никогда не буду завивать волосы, вот и надо было держать обещание. Неправильно нарушать торжественные клятвы. А теперь мои волосы будут выглядеть как сено.

Бедная Сара Рэй страшно расстроилась, когда узнала, что натворила. Фелисити обошлась с ней очень грубо, тетя Джанет источала холодное порицание, однако же добрейшая Сесили безоговорочно простила подругу, и вечером они отправились в школу, по обыкновению обхватив друг дружку за талию.

Школьное помещение заполнилось друзьями и соседями. Мистер Перкинс носился туда и сюда, завершая приготовления, а на подмостках уже восседала невероятно прелестная и милая мисс Рид, отвечавшая за музыкальное сопровождение этого вечера. На ней было белое муслиновое платье с россыпями синих фиалок; на шее красовалась черная кружевная косынка, а на голове – восхитительная белая кружевная шляпа с очаровательным венком из незабудок по тулье.

– Разве она не ангел? – не могла налюбоваться Сесили.

– Глянь-ка, – ответила Сара Рэй, – Несуразный Человек здесь – в углу возле двери. Никогда не видела его на школьных концертах.

– Наверное, явился послушать Рассказчицу, – предположила Фелисити. – Они теперь закадычные друзья.

Концерт проходил очень хорошо. Диалоги, хоры и декламация шли своим чередом, стремительно сменяя друг друга. Феликс справился со своим номером, не «застряв», и Питер тоже выступил отлично, хоть так и не вынул руки из брючных карманов, а ведь мистер Перкинс очень старался отучить его от этой привычки!

Питер декламировал популярную в то время балладу, которая начиналась так:

Меня зовут Норвал; в Грампианских горах

Отец пасет стада[26].

На первой репетиции Питер рванул с места в карьер и пронесся через первую строчку, не обращая внимания на пунктуацию: «Меня зовут Норвал в Грампианских горах».

– Стой, стой, Питер, – воззвал мистер Перкинс, – тебя зовут Норвал, даже если ты в жизни не бывал в Грампианских горах. Там точка с запятой, в этой строке, и хорошо бы ты это запомнил.

И Питер таки запомнил. Сесили, когда настал ее черед, не упала в обморок и ничего не испортила. Она очень хорошо продекламировала свой небольшой стих, хоть и слегка механически. Я уверен, что она выступила намного лучше без своих вожделенных кучеряшек. Мучительная убежденность, что ее шевелюра – единственный ужас в этой круговерти девичьих блестящих кудрей, не оставила места ни нервным переживаниям, ни смущению. Не считая волос, выглядела она очень хорошенькой. Вся предыдущая суматоха разожгла ее взгляд и окрасила щеки розовым – возможно, слегка перестаравшись с краской. Я слышал, как одна женщина из Карлайла, сидящая у меня за спиной, шепнула, что, мол, Сесили Кинг выглядит как легочная больная, совсем как ее тетя Фелисити; я очень разозлился на эту женщину.

Сара Рэй тоже смогла пройти через испытание концертом достойно, хотя она так нервничала, что ее даже было жалко. Ее поклон выглядел как легкий кивок («Будто у нее голова двигается на проволоке», – прошептала немилосердная Фелисити), а взмах белоснежной руки скорее напоминал предсмертную судорогу. Мы все выдохнули с облегчением в конце ее номера. Все-таки в каком-то смысле она была «из наших», и мы боялись, как бы она не осрамила своим провалом нас всех.

За Сарой на сцену вышла Фелисити и прочла свое стихотворение без спешки, без пауз и решительно без всякого выражения. Да и важно ли, как она декламировала? Достаточно было просто смотреть на нее. С ее-то великолепной копной золотистых волос, большими блестящими голубыми глазами и изысканным цветом лица, с ямочками в сгибах рук, – пожалуй, каждый зритель счел, что заплаченные им десять центов уже окупились сполна.

Дальше следовал номер Рассказчицы. Выжидательная тишина повисла в помещении, и с лица мистера Перкинса наконец сошло выражение напряженного беспокойства, не покидавшее