Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

– Ну, ругательства я всегда пропускаю, – пояснил Питер. – А мистер Марвуд как-то сказал, что для любой библиотеки достаточно Библии и Шекспира. То есть он их как бы приравнял. Уверен, он бы никогда не сказал, будто библиотека может получиться из Библии и Валерии.

– Что ж, лично я буду придерживаться правила: никакого Шекспира по воскресеньям, – надменно сказала Фелисити.

– Интересно, хороший ли проповедник молодой мистер Дэвидсон, – сменила тему Сесили.

– Ну, сегодня послушаем и узнаем, – ответила Рассказчица. – Должен быть неплохим, потому что его дядя был отличным проповедником, хоть и ужасно рассеянным человеком. Правда, дядя Роджер говорит, что, пока мистер Марвуд в отпуске, не стоит ожидать ничего выдающегося от его заместителей. Я знаю ужасно смешную историю про старого мистера Дэвидсона. Понимаете, он раньше был священником в Бэйуотере, и у него была большая семья и очень шаловливые дети. Однажды его жена гладила белье и погладила в том числе большой ночной чепец с рюшами по кромке. Один из детишек взял его и втайне от матери спрятал в лучшей отцовской шляпе-цилиндре – той, которую он надевал по воскресеньям. В следующее воскресенье мистер Дэвидсон отправился в церковь и надел шляпу, не заглянув внутрь. В глубокой задумчивости он подошел к церкви и возле двери снял свой головной убор, а чепец просто соскользнул ему на голову, словно он сам его надел, и теперь его лицо обрамляли рюшечки, а сзади свисали завязочки. Мысли его витали где-то далеко, так что он ничего не заметил и в таком виде прошел между рядами к алтарю и взошел на кафедру. Одному из его церковных старост пришлось тихонечко подняться и сообщить, что творится у него на голове. Мистер Дэвидсон с обескураженным видом стянул чепец, вытянул руку и посмотрел на него. «Да это же ночной чепчик Салли! – воскликнул он негромко. – Понятия не имею, как он оказался на мне». Затем он спокойно сунул чепец в карман и продолжил службу, а завязочки так все это время и свисали из кармана.

– Мне почему-то кажется, – произнес Питер среди хохота, которым мы отреагировали на рассказ, – что смешные истории про священников смешнее, чем про обыкновенных людей. Интересно, с чего бы это?

– А я иногда думаю, что рассказывать смешные истории про священников неправильно, – сказала Фелисити. – Это как-то неуважительно.

– Хорошая история остается хорошей историей, и не важно, про кого она, – заявила Рассказчица, слегка присыпав фразу острой приправой преднамеренной безграмотности.

Когда мы дошли до церкви, там еще никого не было, а потому мы по привычке отправились бродить по кладбищу. Рассказчица, как обычно, принесла букетик цветов на могилу матери, и, пока она укладывала их на надгробии, мы в сотый раз перечитали эпитафию на памятнике прадедушки Кинга, сочиненную прабабушкой Кинг. Эта эпитафия была весьма прославлена среди прочих милых домашних традиций, связывающих родню воедино смешением веселья и печали, улыбок и слез. Она неизменно влекла нас, и мы без устали перечитывали ее каждое воскресенье. На вертикально стоящей плите красного островного песчаника были вырезаны следующие слова:

МИЛАЯ УШЕДШАЯ ДУША,

Прими обеты, что приносит благодарная вдова.

И день и ночь услышишь ты хвалебные Исааку слова.

Пусть плоть любимая твоя должна в могиле тлеть,

Ни времени, ни переменам память из сердца не стереть.

Ты же в обители блаженства вечного

Помни о своей горемычной одиночке,

Смотри на нее с ангельской любовью,

Смягчи ей жизни труд и подсоби в конце

Пройти через опасности и горе сего мира.

Затем же встреть ее со своей прославленной улыбкой и радушием

В последний великий день.

– Я лично никак не возьму в толк, что старушка хотела сказать, – заявил Дэн.

– Нехорошо так говорить о своей прабабушке, – одернула его Фелисити.

– А что говорит «Фэмили гайд», солнышко? Как надо говорить о своей прабабушке? – спросил Дэн.

– Одну вещь я тоже никак не пойму, – сказала Сесили. – Она называет себя «благодарной вдовой». А за что она благодарна?

– За то, что наконец избавилась от него, – ответил бессовестный Дэн.

– Нет, такого не может быть, – серьезно возразила Сесили. – Мне всегда рассказывали, что прадедушка и прабабушка были очень привязаны друг к другу.

– Тогда, может, она была благодарна за все те годы, которые он провел с ней, – предположил Питер.

– По-моему, она была благодарна ему, потому что он всю жизнь был очень добрым, – выдвинула версию Фелисити.

– Что такое «горемычная одиночка»? – поинтересовался Феликс.

– Терпеть не могу слово «одиночка», – сказала Рассказчица. – Похоже на одиночную тюремную камеру. Это по смыслу – «вдова», только ведь и мужчина может оказаться одиночкой.

– У прабабушки к концу эпитафии закончились рифмы, – заметил Дэн.

– Рифмы находить не так просто, как кажется, – подтвердил Питер, исходя из собственного опыта.

– Я думаю, прабабушка Кинг так и задумывала – закончить эпитафию белым стихом, – с достоинством сказала Фелисити.

Прихожане все еще неспешно подтягивались к церкви, когда мы вошли внутрь и заняли свои места в старомодной квадратной «коробке» Кингов. Только все удобно устроились, как Фелисити судорожно прошептала:

– Пег Боуэн идет!

Мы все дружно вытаращились на Пег, которая как ни в чем не бывало шагала по проходу между скамьями. И нужно простить нас за это, ибо редко подобная личность вторгалась в благопристойные стены Карлайлской церкви. Пег была одета в свою обычную короткую юбку из дерюги, весьма истрепанную и ветхую по подолу, и ярко-красную ситцевую блузку. При полном отсутствии головного убора ее черные космы в колтунах рассыпались по плечам. Лицо, руки до плеч и ноги были обнажены – и при этом щедро напудрены мукой. Никто из узревших в тот вечер Пег никогда не забыл этой картины.

Черные глаза Пег, сверкавшие больше обычного необузданным, порывистым блеском, окинули взглядом церковь и остановились на нашей «коробке».

– Она идет сюда, – в ужасе прошептала Фелисити. – Давайте быстро рассядемся, как будто у нас все занято!

Однако было слишком поздно совершать хитрые маневры. Из этой судорожной попытки вышло только одно: Фелисити и Рассказчица, спешно отодвигаясь друг от друга, оставили в середине слишком много свободного пространства, куда и плюхнулась Пег.

– Ну вот я и здесь, – громко объявила она. – Было дело, я говаривала, что, мол, больше ноги моей не будет в дверях церкви Карлайла, однако зимой-то послушала вон того мальчишку, – кивок на Питера, – и призадумалась. В общем, решила я, что буду время от времени захаживать на всякий случай.

Бедные девочки пребывали на грани обморока. Все прихожане пялились на нашу «коробку» и ухмылялись. Нам было чудовищно стыдно, но мы ничего