Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

ненавистна даже мысль о том, что кто-то из нас повзрослеет. Фелисити говорит, что ей не терпится вырасти, но я вообще этого не хочу, вот ни капли. Я хочу навсегда остаться маленькой девочкой, и чтобы можно было все время играть с тобой, и Феликсом, и остальными. Не знаю, почему так, но всякий раз, когда я думаю о взрослой жизни, я чувствую себя усталой.

Что-то в словах Сесили, а может, в тоске, проникшей во взгляд ее милых карих глаз, вселило в меня смутную тревогу. Я был рад, что наш путь подходит к концу и перед нами уже вырос большой дом мистера Кэмпбелла. На ступеньках веранды с важным видом сидела его собака.

– Ой-ой, – с дрожью в голосе сказала Сесили, – я-то надеялась, что хоть пса этого не будет.

– Он никогда не кусается, – заверил я ее.

– Может, и так, но вид у него все время такой, будто он вот-вот укусит, – возразила Сесили.

Собака не спускала с нас глаз и, пока мы с опаской поднимались на веранду, поворачивала нам вслед голову и неотрывно следила за нами. Сесили трясло нервной дрожью: впереди – мистер Кэмпбелл, позади – его пес. Однако, может статься, и хорошо, что грозный зверь сидел на лестнице, иначе – я практически уверен – моя спутница развернулась бы и без всякого стыда сбежала прочь, едва заслышав шаги в холле.

Дверь, впрочем, открыла экономка мистера Кэмпбелла. Она любезно проводила нас в гостиную, где мистер Кэмпбелл был занят чтением. Слегка нахмурившись, он отложил книгу и ни слова не ответил на наше застенчивое «здравствуйте». Наконец, просидев в гнетущем молчании несколько минут, в течение которых мы отчаянно желали оказаться за тысячу миль отсюда, он со смешком произнес:

– Ну что, опять школьная библиотека?

Сесили сказала мне по дороге, что больше всего страшится озвучить сам предмет разговора, но тут мистер Кэмпбелл предложил ей великолепную завязку, и она очертя голову кинулась в этот омут, бестолково объясняя свою просьбу трясущимся голосом и с горящими щеками.

– Нет, это лоскутное одеяло с автографами нашего миссионерского собрания. На одеяле будет столько квадратов, сколько в собрании человек. У каждой из девочек свой квадрат, и каждая собирает имена. Если кто-то хочет свое имя на одеяле, он платит пять центов, а за центр квадрата – десять. Потом, когда все имена собраны, мы вышиваем их на своих квадратах. Деньги пойдут маленькой корейской девочке, которую опекает наша группа. Я слышала, что вас никто не спрашивал, не хотите ли вы тоже оставить свое имя, и я подумала, может, вы согласитесь дать его для моего квадрата.

Мистер Кэмпбелл свел свои черные брови к переносице и раздраженно воскликнул:

– Экий вздор! Я не верю в миссионерство – не верю ни на грош. И никогда ни гроша не пожертвую.

– Пять центов не такая уж большая сумма, – с наивной серьезностью сказала Сесили.

Хмурое выражение исчезло с лица мистера Кэмпбелла, и он рассмеялся.

– Да, это меня не разорит, – согласился он, – но тут дело принципа. А что до вашего миссионерского собрания, то ведь никто из вас не вступил бы в него, если бы вы там не занимались чем-нибудь приятным. На самом деле вам так же плевать на язычников, как и мне.

– Неправда! – запротестовала Сесили. – Мы все переживаем о бедных малышах в Корее, и нам нравится думать, что мы хоть чем-то им помогаем, пусть и совсем немного. Мы искренне хотим помочь, мистер Кэмпбелл, – совершенно искренне.

– Не верю – ни единому словечку не верю, – невежливо отмахнулся мистер Кэмпбелл. – Вы готовы делать только то, что мило и интересно: устраивать концерты, гоняться за людьми и выманивать у них автографы, жертвовать деньги, которые вам достаются от родителей, то есть которые не стоили вам ни времени, ни труда. Но вы не станете делать ничего неприятного ради пресловутых детей-язычников и, уж конечно, не станете приносить никаких настоящих жертв. Скажете, я не прав?

– Конечно же станем! – вскричала Сесили, забыв о застенчивости в приступе миссионерского рвения. – Жаль, что у меня нет шанса доказать это вам.

– Правда жаль? Ну что ж, мисс, ловлю вас на слове. Испытаем вашу решимость. Завтра воскресенье, в церкви служба с причастием, значит прихожан будет тьма – и все в лучших своих нарядах. Если вы явитесь завтра в церковь, одетая как сейчас, и, пока служба не закончится, никому не разболтаете, ради чего пришли в таком виде, то я дам вам – да-да, клянусь, что дам! – на ваше одеяло целых пять долларов.

Бедная Сесили! Пойти в церковь в изношенном платье, потрепанной маленькой соломенной шляпке и стоптанных туфлях! Очень жестоко со стороны мистера Кэмпбелла.

– Мне… мне кажется, матушка не позволит, – запинаясь, ответила она.

Ее мучитель мрачно ухмыльнулся.

– Не так уж трудно найти какой-нибудь предлог, – саркастически заметил он.

Сесили вспыхнула и выпрямилась, храбро глядя в лицо мистера Кэмпбелла.

– Я не ищу предлог, – сказала она. – Если матушка разрешит мне пойти в церковь в таком виде, я приду. Но, мистер Кэмпбелл, ей мне придется объяснить причину, иначе она ни за что этого не допустит.

– Ну, своей-то семье скажите, – смягчился мистер Кэмпбелл, – однако помните, никто из них не должен ничего рассказывать посторонним до конца службы. Если они все-таки проболтаются, то уж будьте уверены, я обязательно узнаю, и тогда наш договор потеряет силу. Вот увижу вас в церкви завтра в сегодняшнем наряде – дам свое имя и пять долларов. Впрочем, нет, не увижу. Вы поразмыслите и откажетесь от этой затеи.

– Не откажусь, – твердо возразила Сесили.

– Что ж, посмотрим. А теперь пойдемте-ка со мной в хлев. У меня тут прелестнейшая новая компания телят, вы таких в жизни не видели. Хочу вам показать.

Мистер Кэмпбелл провел нас по своему скотному двору и держался при этом очень обходительно. У него были прекрасные лошади, коровы и овцы, и я с радостью поглазел на них. Однако не думаю, что Сесили получила хоть какое-то удовольствие. Она совсем притихла, и даже новая великолепная пара серых в яблоках лошадей мистера Кэмпбелла не вызвала в ней ни малейшего энтузиазма. Бедняжка уже с горечью предвидела завтрашнее мученичество. По дороге домой Сесили с искренним интересом спросила меня, считаю ли я, что мистер Кэмпбелл попадет в рай после смерти.

– Разумеется, попадет, – ответил я. – Разве он не прихожанин церкви?

– О да, но я не могу представить его в раю, как-то он туда не подходит. Знаешь, он ведь на самом деле ничего и никого, кроме своей скотины, не любит.

– Наверное, он