Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

увидеть голые стены и склад всякого хлама, но вместо этого обнаружила изящно обставленную комнату. Тонкие кружевные занавески прикрывали небольшие квадратные окошки с широкими подоконниками. На стенах висели картины, причем, на вкус миссис Григгс, уж слишком изысканные. Между окнами помещалась книжная этажерка, заполненная с умом подобранными книгами. Рядом – столик с элегантной корзинкой для рукоделия, тут же лежали малюсенькие ножницы и серебряный наперсток. К столику было приставлено плетеное кресло-качалка с шелковыми подушками. Над этажеркой висел портрет женщины (акварельный, сумей это распознать миссис Григгс) – бледное и необыкновенно милое лицо с большими темными глазами и задумчивым выражением, обрамленное свободно лежащими локонами блестящих черных волос. Прямо под портретом, на верхней полке этажерки, красовался букетик цветов в вазочке. Еще один стоял рядом с корзинкой на столе.

Это само по себе поражало воображение. Но что совсем уж доконало миссис Григгс, так это женское платье, висевшее на спинке стула перед зеркалом: да-да, бледно-голубое шелковое платье! А рядом на полу – голубые атласные туфельки!

Славная миссис Григгс не ушла из комнаты, пока не осмотрела все тщательнейшим образом, вплоть до того, что встряхнула одеяние, выяснив, что то было чайное (то бишь домашнее) платье – «халат», как она выразилась. Однако ей не удалось разузнать ничего, что пролило бы свет на загадку. Тот факт, что на форзацах всех книг стояло простое имя Элис, только усугублял таинственность, ибо ни одной Элис в семействе Дейл вроде бы не водилось. Миссис Григгс, весьма обескураженная, покинула комнату и ни разу более не заставала ее открытой. А прослышав, что люди сочли весь рассказ о загадочном западном крыле Золотой Вехи обыкновенной выдумкой, она обиделась и вовсе перестала обсуждать произошедшее.

В действительности миссис Григгс ничего не приукрасила в своем рассказе. Под внешней застенчивостью и отчужденностью Джаспера Дейла таилась натура, полная тонкой романтики и поэтичности. Его мечты, в силу невозможности воплотиться в обычной жизни, находили пищу в царстве фантазии и воображения. Предоставленный сам себе в тот момент, когда мальчик перерождается в мужчину, мистер Дейл укрылся в этом совершенном мире, дабы обрести в нем то, что, как он считал, реальный мир не сможет дать ему никогда. Любовь – странная, почти мистическая любовь – выступала тут как актриса, разыгрывавшая перед ним свою роль. Он призвал к себе призрачное видение женщины, любящей и любимой; он лелеял это видение до тех пор, пока оно не стало для него практически материальным – таким же, как его собственная личность, и он дал своей женщине-грёзе имя, которое больше других нравилось ему, – Элис. В своих фантазиях Дейл гулял и беседовал с ней, говорил ей слова любви и слышал такие же в ответ. Возвращаясь в конце рабочего дня домой, он видел ее на пороге в сумеречном свете – дивную, прекрасную, сияющую звездным светом фигуру, чуть колеблющуюся, словно отражение цветка в освещенном луной озере. Ласковые приветствия срывались с ее губ, а глаза призывали его к себе.

Как-то раз он отправился в Шарлоттаун по делам, и его поразил рисунок в витрине одной лавки. Лицо на рисунке удивительно напоминало женщину из его мечтаний. Он вошел, неловкий и смущенный, и купил портрет. Вернувшись домой, он не знал, куда его повесить, – тот выбивался из череды тусклых старых гравюр на стенах Золотой Вехи, изображавших людей в париках и банальнейшие пейзажи. Но в тот же вечер, пока он размышлял об этом в своем саду, его настигло вдохновение. Закат, пылающий на окнах западного торца, окрасил их в жгучий малиновый цвет. И в этом великолепии он вообразил прекрасное лицо Элис, взирающей на него сверху из той самой комнаты. Тут его осенило: так вот же она, комната Элис! Он обустроит пустое помещение и повесит там ее портрет.

Все лето Джаспер Дейл воплощал свой план. Никто не должен был ни о чем догадаться, так что действовать приходилось неспешно, с оглядкой и в одиночку. Он покупал мебель и привозил ее домой под покровом темноты. Приобретал книги, которые, как ему казалось, понравятся Элис, и подписывал их ее именем. Он обзавелся всякими женскими штучками вроде корзинки для рукоделия и наперстка. Наконец, на глаза ему попались голубое платье и атласные домашние туфельки. Он всегда представлял ее одетой в голубое, так что купил все это и отнес в комнату, ставшую отныне сакральным прибежищем Элис. Джаспер стучался всякий раз перед тем, как зайти; приносил туда свежие цветы; пурпурными летними вечерами сидел там и говорил с ней или читал ей свои любимые книги. В его видениях Элис, облаченная в воздушное бледно-голубое одеяние, удобно устраивалась в кресле-качалке, и ее голова покоилась на тонкой руке, белой, словно звезда в сумерках.

Но жители Карлайла и знать об этом не знали, иначе они наверняка бы решили, что Джаспер Дейл сошел с ума. Для них он по-прежнему оставался тем, кем выглядел, – простым, стеснительным фермером. Никто так и не рассмотрел и не разгадал настоящего Джаспера Дейла.

И вот однажды весной в Карлайл приехала Элис Рид, учительница музыки. Ученики боготворили ее, но взрослые считали слишком уж отстраненной и замкнутой. Они-то привыкли к веселым девушкам, которые охотно участвовали в общих местных развлечениях, а Элис Рид всегда держалась в сторонке – без пренебрежения, просто как человек, для кого подобные вещи не особо важны. Больше всего ей нравилось читать и гулять в одиночестве на природе; она вовсе не стеснялась людей, но была чувствительной, словно цветок. В конце концов карлайлское общество предоставило ее самой себе и больше не обижалось на ее непохожесть.

Элис остановилась у Армстронгов, которые жили неподалеку от Золотой Вехи, за сосновым холмом. Пока лежал снег, она всегда ходила долгой главной дорогой, ведущей к их дому, но стоило наступившей весне растопить сугробы, как у девушки появилось обыкновение среза́ть путь по сосновому холму, через ручей, и, миновав сад Джаспера Дейла, выходить на большую дорогу по его подъездной аллее. Как-то раз, когда она шла мимо, Джаспер Дейл работал у себя в саду.

Он стоял на коленках в укромном уголке, выкапывая пучок корней – неказистый с виду клубочек радужных возможностей. Было тихое весеннее утро; мир зеленел свежей листвой; легкий ветерок слетал с сосен и охотно терялся среди бутоновых наслаждений сада. Трава уже открыла фиалковые глазки. Высокое, безоблачное, ярко-синее небо у горизонта казалось выцветшим до молочной белизны. Птицы распевали по всей лощине вдоль ручья. В сосняке резвились и беззаботно насвистывали малиновки. Сердце Джаспера Дейла переполнялось осознанием всей этой девственной красоты, и благоговейное чувство, царившее в его душе, напоминало