Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

Однажды вечером Джаспер, смущаясь и стесняясь, прошел с ней от собственных ворот до верхушки соснового холма. После этого он стал постоянно провожать ее до того места. Если бы он вдруг не появился, Элис ощутила бы нехватку чего-то, и все же ей не приходило в голову, что она постепенно приучается любить его. Она по-девичьи снисходительно посмеялась бы над этой мыслью. Он очень ей нравился, она считала его внутреннюю жизнь прекрасной – простой и чистой; невзирая на его застенчивость, рядом с ним она чувствовала себя намного спокойнее и довольнее, чем с кем-либо другим. Джаспер Дейл принадлежал к тому редкому типу людей, чья дружба сразу и удовольствие, и благословение, ибо она проливает хрустально-ясный свет во все темные уголки другой души, и в конце концов эта другая душа начинает, пускай на время, служить отражением его собственного благородства. И все-таки Элис даже не думала о любви. Подобно многим девушкам, в своих мечтаниях она ждала Прекрасного Принца, молодого, красивого и изысканного. Ей и в голову не приходило, что можно обнаружить такового в стеснительном мечтателе-отшельнике из Золотой Вехи.

И вот наступил один сине-золотой августовский день. Элис Рид шагала между деревьями, ветер игриво трепал ее мелкие темные локоны под широкополой синей шляпой. У сосны ее ждал благоухающий букетик резеды. Она подняла его и зарылась лицом в пахучие цветочки, впитывая их чистый и скромный аромат.

Она надеялась застать Джаспера в саду, поскольку собиралась попросить у него одну книгу, которую очень хотела прочесть. Но он был далеко – сидел спиной к ней в дальнем конце сада в грубо сработанном кресле, частично скрытый от глаз зарослями сирени.

Элис, слегка вспыхнув, открыла задвижку калитки и прошла вглубь сада по тропе. Раньше она никогда не заходила сюда, и сердце ее непривычно колотилось.

Он не услышал ее шагов, поэтому она незаметно подошла совсем близко – и вдруг поняла, что он разговаривает сам с собой тихим, мечтательным голосом. Когда до сознания Элис дошел смысл произносимых им слов, щеки ее залил румянец. Она не могла ни пошевелиться, ни заговорить. Точно во сне стояла она, внимая меланхоличному монологу этого стеснительного человека, и ни в малейшей степени нельзя было обвинить ее в намерении подслушать.

– Как же сильно я люблю тебя, Элис, – говорил Джаспер Дейл без всякой боязни, без следа застенчивости в голосе или манере. – Интересно, что бы ты сказала, если бы узнала. Посмеялась бы надо мной – хоть ты и мила без меры, ты бы сделала из меня посмешище. Никогда я не решусь признаться тебе. Могу только мечтать. А в моих мечтах ты, дорогая моя, стоишь рядом, и я так ясно вижу тебя, моя прекрасная леди, такую высокую и грациозную, с темными волосами и девичьими глазами. В своих мечтах я говорю тебе о своей любви, и ты – о безумнейшая и сладчайшая из грез! – отвечаешь мне любовью. Знаешь, милая, в мечтах все возможно. Они – все, что у меня есть, и я так далеко захожу в них, что даже представляю тебя своей женой. Я представляю, как переделываю для тебя свой скучный старый дом. Одна комната уже готова – она твоя, дорогая, и уже давным-давно предназначена тебе – задолго до того дня, как я увидел тебя под сосной. Твои книги, и кресло, и твой портрет – все уже там, только портрет и вполовину не передает твоей живой прелести. Но прочие комнаты в доме надо освежить для тебя. Какое это счастье – мечтать о том, как бы я их переделал! Тогда я привел бы тебя сюда, моя милая, и провел бы через сад, и ввел бы в дом как хозяйку. Я увидел бы в старом зеркале в конце холла, как ты стоишь рядом со мной – новобрачная в бледно-голубом платье, с румянцем на щеках. Я провел бы тебя по всем обновленным комнатам и привел бы в твою. Я бы наблюдал, как ты сидишь в предназначенном тебе кресле, и все мои мечты исполнились бы с лихвой в ту дивную минуту. О Элис, какой прекрасной была бы наша совместная жизнь! Как чудесно думать об этом! Ты будешь петь мне в сумерках, а ранней весной мы станем вместе собирать первые цветы. Я вернусь домой усталый после работы, а ты обнимешь меня и положишь мне голову на плечо. Я буду гладить – вот так – твою прелестную блестящую головку, Элис, моя Элис… Целиком моя в мечтах… Но никогда не стать тебе моей на самом деле… Как же я люблю тебя!

Элис, стоявшая у него за плечом, больше не могла этого вынести. Она сдавленно вскрикнула и выдала себя. Джаспер Дейл вскочил и посмотрел на нее. Она предстала перед ним в томных августовских тенях – бледная от нахлынувших чувств, дрожащая, с широко распахнутыми глазами.

На мгновение его скрутил стыд. А потом всякий след привычной стеснительности исчез под напором овладевшей им внезапной, необычайной, жгучей ярости. Он испытывал смертельную боль и бешенство, ему казалось, что у него обманом отобрали нечто невообразимо ценное, что осквернили самое непорочное из святилищ его чувств. Побледневший, весь напрягшийся от гнева, он заговорил с ней такими же белыми губами, как те раскаленные от злости слова, что слетали с них.

– Как вы посмели? Вы шпионили за мной – вы пробрались сюда и подслушивали! Как вы посмели? Знаете ли вы, что натворили, девчонка? Вы разрушили все, ради чего я жил. Моя мечта мертва. Она не может жить, если ее предали. А больше у меня ничего и не было. Давайте же, смейтесь, глумитесь надо мной! Знаю, как я нелеп! Ну и что с того? Это ведь никогда не задело бы вас! Зачем вы пришли сюда, и слушали это все, и опозорили меня?! О да, я люблю вас – я скажу это, и насмехайтесь теперь сколько угодно. Неужели так уж странно, что у меня есть сердце, как у любого другого мужчины? Но вас это лишь забавляет! Я, который любит вас больше жизни, который любит вас больше, чем смог бы любить кто-то другой во всем мире, теперь останусь для вас посмешищем до конца ваших дней. Я люблю вас… и все же мне кажется, что готов возненавидеть… Вы разрушили мою мечту… Вы причинили мне смертельную обиду.

– Джаспер! Джаспер! – вскричала Элис, наконец обретя дар речи.

Его гнев больно ударил по ней, и боль эта оказалась невыносимой. Ей было невмоготу видеть, как Джаспер злится