Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

на нее. И в этот момент она поняла, что любит его и что слаще слов, произнесенных им, пока он не знал о ее присутствии, ей никогда слышать не доводилось и вряд ли доведется. Ничего больше не имело значения – лишь то, что он любит ее и что он злится на нее.

– Не говори мне таких ужасных вещей, – запинаясь, сказала она. – Я не собиралась подслушивать. Просто так вышло. Я никогда не стану смеяться над тобой. О Джаспер, – она храбро посмотрела ему в лицо, и ее прекрасный дух воссиял сквозь плоть, словно дарующая свет лампада, – я счастлива, что ты любишь меня! И я счастлива, что случайно услышала тебя, ведь иначе ты никогда не отважился бы признаться мне. Счастлива, счастлива! Ты понимаешь, Джаспер?

Джаспер глядел на нее так, как глядит человек, узревший за нынешними муками грядущее блаженство.

– Разве это возможно? – сказал он, не веря своим ушам. – Элис… ведь я намного старше тебя и… меня прозвали Несуразным Человеком… Говорят, будто я не похож на других.

– Ты действительно не похож на других, – мягко ответила она, – и именно поэтому я люблю тебя. Теперь я вижу, что, наверное, любила тебя с того самого момента, как увидела.

– А я любил тебя задолго до того, как увидел, – сказал Джаспер.

Он шагнул к ней и заключил в объятия, нежно и трепетно, и в великой благодати его неизмеримого счастья растворились и стеснительность, и несуразность. В старом саду он запечатлел поцелуй на ее губах, и Элис обрела свое место в этом мире.

Глава 26. Дядя Блэр возвращается домой

Случилось так, что в утро свадьбы Несуразного Человека Рассказчица и я встали очень рано. Дядя Алек собирался в Шарлоттаун, и я, пробудившись на заре от звуков, доносящихся из кухни, вдруг вспомнил, что забыл попросить его захватить для меня одну школьную книгу. Так что я быстро оделся и поспешил вниз сказать об этом сейчас, пока он не уехал. На лестнице ко мне присоединилась Рассказчица: она проснулась и уже не могла заснуть, так что тоже решила встать.

– Мне такой странный сон приснился, – сообщила она. – Снилось, будто я слышу голос, который зовет меня с Тропы дяди Стивена: «Сара, Сара, Сара». Я не знала, чей это голос, и все же он казался знакомым. Он разбудил меня – такой реальный, что я никак не могла поверить, что это был сон. Луна светила очень ярко, и мне хотелось встать и выйти в сад. Но, ясное дело, это было бы глупо, и, конечно, я не пошла. Уснуть больше не получилось. Правда, чудно́?

После отъезда дяди Алека я предложил ей прогуляться в дальний конец сада, где вчера вечером забыл книгу. Юное утро жизнерадостно шагало по холмам, пока мы шли по Тропе дяди Стивена в сопровождении семенящего впереди Падди. Высоко над головой растекалась эфирная синева светлеющих небес; восток был сплошной хрустальной аркой, пронизанной тут и там алыми всполохами авроры; а прямо над этой аркой висела одна-единственная молочно-белая утренняя звезда – словно жемчужина в серебристом море. Легкий рассветный ветерок творил сверкающее колдовство.

– Как чудесно вставать рано, – сказала Рассказчица. – Мир на рассвете совершенно другой. Мне теперь хочется подниматься так по утрам, чтобы видеть каждый рассвет моей жизни. Впрочем, я знаю, что у меня не выйдет. Скорее всего, завтра просплю дольше обычного. А жаль.

– Несуразному Человеку и мисс Рид повезло с погодой в день свадьбы, – заметил я.

– Да, и я так этому рада. Прекрасная Элис заслуживает всего самого лучшего. Ой, Бев, Бев! Кто это там в гамаке?

Я посмотрел на гамак, подвешенный между двумя крайними деревьями Тропы. В нем, подложив под голову пальто, почивал какой-то мужчина. Он явно спал крепким, легким и здоровым сном. У него была заостренная каштановая бородка и густые вьющиеся каштановые волосы. На его щеках играл румянец, а ресницы на закрытых глазах выглядели длинными, темными и шелковистыми, как у девушки. Одет он был в светло-серый костюм; на тонкой руке, свисавшей за край гамака, сверкал бриллиант.

Его лицо показалось мне знакомым, хотя, разумеется, знакомы мы не были. Но пока я терялся в смутных догадках, Рассказчица издала странный сдавленный вскрик. В следующее мгновение она одним прыжком преодолела оставшееся до гамака расстояние, упала на колени и обвила шею спящего руками.

– Отец! Отец! – вскрикивала она, а я от изумления словно прирос к месту.

Человек зашевелился и открыл свои большие, необычайно блестящие карие глаза. Пару секунд он непонимающе таращился на обнимающую его кудрявую юную деву. Затем по лицу его расплылась восторженная улыбка, он вскочил на ноги и прижал деву к груди.

– Сара… Сара… моя маленькая Сара! Только подумать, я не узнал тебя с первого взгляда! Но ведь ты уже совсем девушка, а я видел тебя в последний раз в твои восемь лет. Моя малютка Сара!

– Отец… отец… я иногда сомневалась, вернешься ли ты ко мне, – услышал я слова Рассказчицы, поворачиваясь и уходя прочь по Тропе, ибо было понятно, что сейчас я здесь лишний и никто меня не хватится.

Я торопился к дому, предаваясь всевозможным мыслям и эмоциям, но главным образом предчувствуя торжество человека, первым принесшего важную весть.

– Тетя Джанет, дядя Блэр здесь! – запыхавшись, объявил я на пороге кухни.

Тетя Джанет, месившая хлебное тесто, обернулась и подняла выпачканные в муке руки. Фелисити и Сесили, только что появившиеся на кухне, румяные после сна, остановились как вкопанные и уставились на меня.

– Какой дядя? – воскликнула тетя Джанет.

– Дядя Блэр – ну, отец Рассказчицы. Он здесь.

– Где?

– Там, в саду. Он спал в гамаке. Мы его нашли.

– Вот это да! – всплеснула руками тетя Джанет и с беспомощным видом уселась на табурет. – Очень похоже на Блэра! Само собой, приехать, как все нормальные люди, он не мог. Интересно, – добавила она так тихо, что услышал ее только я, – не за ребенком ли он явился.

Мой душевный подъем мигом улетучился, словно свеча погасла. Мне такой поворот и в голову не пришел. Если дядя Блэр увезет Рассказчицу, жизнь на ферме станет совершенно пресной. Я развернулся и в подавленном настроении последовал за Фелисити и Сесили из дома.

Дядя Блэр и Рассказчица как раз выходили из сада. Он обнимал дочь одной рукой, а она положила ладонь ему на плечо. В их глазах стояли смех и слезы. Всего один раз, когда Питер вернулся из Долины Теней, видел я, как плачет Рассказчица, ибо только те чувства, что проникали в нее очень глубоко, могли пробудить источник слез. Я всегда знал, что она страстно любит