Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

гораздо больше, чем я ожидала, – призналась мне как-то Фелисити. – Матушка говорит, он перекати-поле, но в нем есть что-то ужасно славное, хотя он вечно произносит какие-то странные, непонятные вещи. Наверное, Рассказчице будет очень здорово в Париже.

– Она ведь пойдет там в школу, и ей придется много учиться, – напомнил я.

– Она хочет стать актрисой, – ответила Фелисити. – Дядя Роджер считает, что это нормально и однажды она прославится. Но матушка думает, что это ужасно, и я тоже.

– Тетя Джулия – певица и дает концерты, – напомнил я.

– О, это другое. Но я надеюсь, у бедной Сары все будет хорошо, – вздохнула Фелисити. – Никогда не знаешь, что может приключиться с человеком в этих чужих странах. Вдобавок все говорят, будто Париж жутко злачный город. Однако надо надеяться на лучшее, – заключила она в конце концов.

Тем же вечером мы с Рассказчицей гнали коров на пастбище после дойки и, возвращаясь домой, разыскали в саду дядю Блэра. Он расхаживал по Тропе дяди Стивена, сцепив руки за спиной и обратив красивое моложавое лицо к западному краю неба, где волны ночи разбивались о сумеречный розовый берег заката.

– Видите ту звезду на юго-западе? – спросил он, когда мы подошли. – Вон там, прямо над сосной. Вечерняя звезда, сияющая над темной сосной, самая светлая вещь во вселенной, потому что это живой свет – свет, обладающий душой. Как же этот сад наполнен сумерками! А знаете, у меня тут свидание с призраками.

– С семейным привидением? – спросил я.

– Нет, не с семейным привидением. Я никогда не видел прекрасной Эмили с разбитым сердцем. А твоя мать, Сара, однажды видела ее – такие вот чудные дела, – рассеянно добавил он, как бы сам себе.

– Мама правда видела Эмили? – прошептала Рассказчица.

– Ну, сама она всегда так считала. Кто знает?

– Дядя Блэр, а вы верите в привидения? – полюбопытствовал я.

– Никогда ни одного не встречал, Беверли.

– Но ты же только что сказал, что у тебя тут свидание с призраками, – подловила отца Рассказчица.

– О да, с призраками минувших лет. Из-за них я и люблю этот сад. Мы с ними добрые друзья, с этими призраками: гуляем и болтаем, даже смеемся вместе – тем печальным смехом, в котором есть сладость, присущая только печали. Сюда всегда приходит один дорогой мне дух и бродит со мной рука об руку – утраченная мной женщина из прошлого.

– Моя матушка? – очень тихо спросила Рассказчица.

– Да, твоя матушка. Здесь, в местах, где она когда-то жила, невозможно поверить, что она умерла, что умер ее смех. О, какой она была жизнерадостной и милой… и такой юной… Всего на три года старше, чем ты сейчас, Сара. Когда я первый раз увидел ее, этот старый дом праздновал ее восемнадцатилетие.

– Жаль, что я ее не помню, – с легким вздохом сказала Рассказчица. – У меня даже портрета ее нет. Почему ты не нарисовал ее, папа?

– Она не позволяла. У нее было чудно́е, забавное суеверие на этот счет – полусерьезное-полушутливое. Я все собирался… просто ждал, когда она будет более благосклонна. А потом… она умерла. Ее брат-близнец Феликс умер в тот же день. И в этом тоже было что-то странное. Я держал ее в своих объятиях, а она глядела на меня снизу вверх и вдруг посмотрела куда-то мимо меня, чуть встрепенулась и сказала: «Феликс!» Мгновение она дрожала, потом улыбнулась и снова взглянула на меня, немного с мольбой. «Феликс пришел за мной, милый. Мы всегда были вместе, пока не появился ты… Ты не должен противиться… Ты должен радоваться, что я пойду не одна». Н-да, кто знает, кто знает… Но она оставила меня, Сара, оставила меня.

Что-то в голосе дяди Блэра заставило нас хранить молчание. Через некоторое время Рассказчица спросила, все так же тихо:

– Отец, а как мама выглядела? Я ведь на нее совсем не похожа, да?

– Нет, а жаль, каштановое ты дитя. Лицо у твоей матери было белое, как водяная лилия, лишь с легчайшим намеком на румянец, а глаза – глаза человека, у которого всегда поет душа, голубые, как туман, вот какие у нее были глаза. Темные ресницы, маленький алый рот – он трепетал от любой радости и любого огорчения, будто роза под внезапным порывом ветра. Она была стройная и гибкая, как молодая белая березка. Как же я любил ее! Как мы были счастливы! Но кто вкусил человеческой любви, тот обречен привязать ее болью к своей душе – и она, твоя мать, не потеряна для меня. Ничто по-настоящему не потеряно для нас, пока мы храним память.

Дядя Блэр поднял взгляд к вечерней звезде. Мы поняли, что он забыл о нас, и неслышно удалились, рука в руке, оставив его одного в гуще населенных воспоминаниями теней старого сада.

Глава 28. Тропа в Аркадию[36]

В тот год октябрь собрал весь летний солнечный свет и облачился в него, словно в царственное одеяние. Рассказчица просила нас сделать ее последний месяц на острове прекрасным, и Природа удвоила наши усилия, поднеся нам самый прекрасный из прекраснейших даров – благословенный, идеальный месяц листопада. За весь тот далекий октябрь не выдалось ни единого дня, который не приходил бы в великолепии утренней зари и не удалялся в сопровождении целого сонма вечерних звезд; ни единого дня, когда золотой свет не заливал бы пастбища, а дальние пределы не кутались бы в сиреневое марево. Ничто не могло сравниться пышностью с кленами той осени. Клены – это деревья, сохранившие в своих душах первозданный огонь. Он пробивается наружу в их ранней юности, до полного распускания листьев и, чуть позже, в красных и розово-желтых оттенках соцветий, однако летом тщательно скрывается за скромной зеленью с серебристой изнанкой. Но затем наступает осень, и клены отбрасывают сдержанность и полыхают во всем варварском великолепии и роскоши своей истинной натуры, превращая холмы в арабский пейзаж из «Тысячи и одной ночи», времен золотого века Гаруна аль-Рашида[37].

Человеку никогда не постичь сути алого и багряного цветов, пока он не увидит их совершенное воплощение на склоне холма под бездонной синевой октябрьского неба. Кажется, блеск, и сияние, и радость сердца земли рвутся на волю в неистовом желании выразить себя один последний раз перед тем, как зимняя стужа скует биение ее пульса. Все это – ежегодный карнавал в преддверии унылых постных дней оголившихся просторов и скорбных туманов.

Вновь настало время сбора яблок. Мы работали с большим удовольствием, и дядя Блэр трудился бок о бок с нами. Он и его