Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

Впрочем, тетя Джанет приветствовала его вполне сердечно, хоть и чуточку сконфуженно. Что бы там ни думал хозяйственный и работящий фермерский люд о беспечном, богемном Блэре Стэнли в его отсутствие, лицом к лицу он им нравился – благодаря обаянию и привлекательности, присущим его натуре. Он умел отыскать подход ко всем – и это проявилось даже в том, как он схватил степенную тетю Джанет в охапку, покружил свою солидную родственницу, словно та была школьницей, и поцеловал ее в розовую щеку.

– Сестра моя, неужто ты вообще не собираешься стареть? – сказал он. – Тебе сорок пять, а цветешь, как в шестнадцать, – и ни единого седого волоска, держу пари.

– Блэр, Блэр, это ты у нас вечно молодой, – рассмеялась весьма довольная тетя Джанет. – Откуда, скажи на милость, ты явился? И что это за слухи, будто ты спал в гамаке?

– Ты ведь знаешь, я все лето работал в Озерном краю, – ответил дядя Блэр, – и в один прекрасный день просто почувствовал ужасную тоску по дому и по моей маленькой девочке. Так что я без промедления отправился в Монреаль и прибыл на Остров вчера вечером, в одиннадцать, а сынишка станционного смотрителя отвез меня сюда. Славный паренек. В старом доме не светилось ни одного окна. Я подумал, что не стоит поднимать вас всех с постелей после тяжелого трудового дня, и решил провести ночь в саду. Знаешь, луна светила так ярко, а лунный свет в старом саду – одна из немногих прелестей, сохранившихся от золотого века.

– И очень глупо с твоей стороны, – возразила практичная тетя Джанет. – Ведь сентябрьские ночи такие холодные. Еще простудишься да помрешь, а нет, так подхватишь ревматизм.

– Ты права, все может случиться. Без сомнения, это было весьма глупо с моей стороны, – легко согласился дядя Блэр. – Но во всем виноват лунный свет. Видишь ли, сестрица Джанет, у лунного света есть ядовитые свойства. Это изысканное, воздушное, серебристое вино, которое без всякого ущерба для себя пьют фейри на своих пиршествах; однако стоит пригубить его простому смертному, как оно немедленно ударяет ему в голову и начисто лишает дневного здравого смысла. Впрочем, я не подхватил ни простуды, ни ревматизма, как сделал бы на моем месте любой здравомыслящий человек, которого заставили совершить такой неразумный поступок. Для нас, глупцов, в мире есть особое Провидение. Я сполна насладился ночью в саду: поначалу предавался сладким воспоминаниям, а потом уснул, заслушавшись бормотания ветра вон в тех старых деревьях. И мне снился прекрасный сон, Джанет, – будто старый сад вновь цветет, как той весной восемнадцать лет назад. Мне снилось, что его заливает не осеннее, но весеннее солнце. В моих грезах царила новизна жизни, Джанет, и сладость позабытых слов.

– А что насчет странности моего сна? – шепнула мне Рассказчица.

– Ладно, давай-ка заходи да садись завтракать, – сказала тетя Джанет. – Это мои девочки – Фелисити и Сесили.

– Помню этих двух очаровательных малышек, – ответил дядя Блэр, пожимая девочкам руки. – Они не так сильно изменились, как мой ребенок. Ох, Джанет, она же девушка, совсем девушка.

– Да нет, вполне еще дитя, – поспешно возразила тетя Джанет.

Рассказчица тряхнула своими каштановыми кудрями и заявила:

– Мне пятнадцать. Видел бы ты меня в длинном платье, отец.

– Нам не стоит больше разлучаться, моя дорогая, – нежно произнес дядя Блэр. Я понадеялся, он имеет в виду, что останется жить в Канаде, а не увезет отсюда дочь.

Не считая этой тревоги, мы провели с дядей Блэром замечательный день. Он явно предпочитал наше общество обществу взрослых, ибо и сам в душе оставался ребенком – жизнерадостным, безответственным, поддающимся сиюминутным импульсам. Мы все сочли его превосходным товарищем. В тот день не было школьных занятий, так как мистер Перкинс отправился на учительскую конференцию, поэтому большую часть золотых часов мы провели в саду с дядей Блэром, слушая его удивительные рассказы о странствиях по дальним краям. К тому же он нарисовал наши портреты, и это привело нас в особенный восторг, ибо искусство фотографии только-только зародилось и никого из нас еще не снимали. Удовольствие Сары Рэй, как обычно, было испорчено мыслями о том, что скажет на этот счет ее мать, ибо, как выяснилось, у миссис Рэй имелись весьма диковинные предрассудки относительно каких бы то ни было изображений – из-за чрезмерно буквального восприятия второй заповеди[34]. Дэн предложил ей вообще не ставить мать в известность, но Сара замотала головой.

– Мне придется ей сказать. С нашего Судного дня я взяла себе за правило рассказывать ма обо всем, что делаю.

– И потом, – серьезно добавила Сесили, – в «Фэмили гайд» тоже говорится, что матери надо рассказывать все без утайки.

– Иногда это бывает трудно, – вздохнула Сара. – Ма так сильно ругается, когда я ей всякое рассказываю, что у меня вроде как пропадает это желание. Но потом я вспоминаю, как ужасно чувствовала себя в Судный день из-за того, что иногда обманывала ее, и это действует мне на нервы. Я почти на все готова, лишь бы не чувствовать себя так снова, когда придет следующий Судный день.

– Фе, фи, фо, фам, чую историю, – сказал дядя Блэр. – Что вы имеете в виду, когда говорите о Судном дне в прошедшем времени?

Рассказчица поведала ему повесть о том жутком воскресенье минувшего лета, и мы все смеялись над собой вместе с дядей Блэром.

– А все-таки, – заметил Питер, – не хотелось бы мне снова пережить такое. Надеюсь, в другой раз, когда настанет Судный день, я буду мертв.

– Но тебя же поднимут из мертвых, – напомнил Феликс.

– Да это-то ладно. Я не против. Я же не буду ничего знать об этом, пока оно не случится. Хуже всего – ожидание.

– Ну ладно, хватит обсуждать такие вещи, – сказала Фелисити.

Вечером мы все отправились в Золотую Веху. Зная, что Несуразный Человек и его невеста должны прибыть домой примерно на закате, мы собирались усыпать цветами тропу, по которой молодая жена войдет в свой новый дом. Идея принадлежала Рассказчице, и, сдается мне, тетя Джанет ни за что не позволила бы нам пойти, не вступись за нас дядя Блэр. Кроме того, он попросился с нами, и мы согласились – при условии, что он не будет показываться на глаза молодоженам.

– Видишь ли, папа, Несуразный Человек не стесняется нас, потому что мы всего лишь дети и он хорошо нас знает, – объяснила Рассказчица, – но если он увидит тебя, незнакомца, то может смутиться, и первое вхождение в дом будет испорчено,