Шкатулка Шульгана - Гульшат Гаязовна Абдеева

живое существо… Оказывается, оно мне не причудилось. Ведь рядом с Агасом по-другому себя чувствовать нельзя, оно не говорит, но слышит и чувствует. Значит, все секреты, которые я рассказывала любимому дереву с раннего детства, были услышаны…

Издалека я увидела, что моя роща выделяется ярким зеленым пятном на фоне пожухлой травы и других деревьев.

«Не смей!» – пиликнуло в телефоне сообщение от «мамы».

Даже если это правда она, я не откажусь от того, что собираюсь сделать. Пока взрослые решают, что правильно, а что нет, объявляют мир сложным и не могут договориться, кто‐то должен взять на себя ответственность.

Входящий звонок! Папа?! Я быстро провела пальцем по зеленой кнопке и приложила телефон к уху. Такой родной и знакомый голос оглушил меня! Мешочек со слезами в сердце чуть не лопнул.

– Гульшат! Не ходи туда! Это дело не для тебя! Уезжай! Уходи! Мы выберемся! Ты была права, права…

Звонок резко оборвался. Мама… Папа… Мое лицо сморщилось, в горле сжался комок, тугой, острый. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. А теперь бежать! Не думать о том, как моих родных используют, чтобы остановить меня. Скорее!

В роще никого не было. Звонко чирикали птицы. В мелкой заводи гортанно квакали лягушки. Я оказалась у Агаса через минуту. Это точно был он. Я положила руку на кору и почувствовала биение сердца. Мой отдавался пульс или нет, не имело значения. Я должна успеть. Я должна остановить Инфузию. Но перед этим найти, найти. Я судорожно начала перебирать ветви и листья Агаса, нашла плод, маленькую серебристую ягоду. Опустила ее в льняной мешочек. Затянула потуже и крепко-накрепко примотала к цепочке на шее.

– Прости меня, пожалуйста, – сказала я и обняла крепко Агас, – пожалуйста, иначе никак, понимаешь? Я должна привести. Должна, чтобы… Я сохраню ягоду, чего бы мне это ни стоило, и все будет как раньше. Ужасно и глупо, что я должна это сделать. Что взрослые за столько веков не могли разобраться сами, а только хуже все запутали.

Я судорожно задергала шнуровку рюкзака, вытянула топор, расставила ноги пошире и размахнулась. Удар пришелся вскользь и едва поцарапал кору Агаса. Птицы замолкли, лягушки тоже. Ну! Давай же! Агас в нашем мире – это не то раскидистое дерево в саду Шульгана! Ствол можно обхватить двумя ладонями. Тяжело, тяжело, тяжело. С последним ударом, когда ствол переломился и со стоном повалился набок, я почувствовала, что сердцебиение Агаса перенеслось к моему солнечному сплетению. Туда, где была спрятана последняя из двух ягод великого дерева. У меня есть сутки, чтобы посадить ее снова. Несмотря на это, само дерево не погибло, оно было в спячке, как зимой. Я получила, что нужно, потому что вокруг зашумели листья, громче и громче. Они стали голосами, шепотом, бормотанием…

Я закрыла глаза от ужаса, вытащила из кармана медальон Мергена и выставила его перед собой. Закричала:

– Помоги мне победить ее! Никто не знает ее так, как ты!

Резкая тишина оглушила меня.

– Хорошо! Ты должна будешь нести меня, – раздался женский голос.

И я быстро пошла прочь, не оглядываясь.

За моей спиной раздавались легкие, шелестящие шаги. Этот звук растаял, когда я покинула рощу.

Глава шестнадцатая

Долгожданные встречи и тяжелые расставания

Папа всегда говорил: полосатый кошелек в глубине комода – для особого случая. А сейчас точно он! Ливень бросал пригоршни воды в лобовое стекло, за ним была то темнота, то чужие фары. Каждый раз слишком поздно переключали дальний свет на ближний, и все в салоне междугороднего такси успевали ослепнуть на мгновение. Мотор натужно гудел на подъемах, дворники метались по стеклу без остановки, водитель прижался к рулю и напряженно смотрел на дорогу. Оглушительно пахло автомобильной «вонючкой», смесь лаванды и не стиранных пару лет носков. От этого запаха мутило, ком тошноты подбирался к горлу, но вместо воротника свернулся Утрух, и его слабое тепло странным образом прогоняло неприятные ощущения. Справа меня подпирала пухлая женщина возраста мамы и папы, она подозрительно косилась на Мергена (он спал с момента отъезда) и постоянно поправляла сползающие лямки под кофточкой. Мерген навалился на меня, и ощущение было такое, будто он не подросток, а стокилограммовый спортсмен. Медальон, который я вернула ему спящему, сбился набок и впивался в мое плечо сквозь футболку.

Она тоже со мной, я чувствую ее внимание в моем теле. Ее присутствие успокаивает. Иногда я чувствую ее мысли, и все они – о Мергене.

Мы выехали в Уфу почти ночью, нам повезло, что Инфузия не сразу смогла пробраться в этот мир. Здорово похолодало, я успела забрать из дома теплые кроссовки и еще один свитер для Мергена. Когда мы ехали в город, мимо проехал автомобиль, набитый черно-синими пиджаками. Я успела пригнуться, а Утрух вспорхнул на голову Мергена и из последних сил засиял огненно-рыжим. Получилась будто новая прическа, и нас не узнали. Водитель межгорода не хотел брать Мергена, думал, он пьян, но отсутствие запаха алкоголя его убедило.

– Он девушку провожал, вернулся под утро, мама ему показала, конечно. – Я старалась хихикать как можно глупее.

– Ну, это, конечно, бывает, но смотрите у меня там! – согласился наконец водитель.

Деньги ему терять явно не хотелось. Я затолкала Мергена в салон, села посередине.

«Какое интересное место».

Голос был нежным и приятным, я дремала под него. Пока непогода не застала нас в горах, где тянется бо́льшая часть трассы Учалы – Уфа. Никакой связи тут не было, почти не встречались деревни, а дороги – один горный серпантин, резкие подъемы и спуски, опасные повороты – самый крутой называется «Тёщин язык». Еще и ливень стеной… Но что делать, если последний известный мне портал между нашими мирами остался в Уфе. Он принадлежал руководителю «Урала», имя которого было засекречено, его звали просто Аксакал, мудрец. Жаль, я не знала пароля от прямого перехода у Агаса, это здорово упростило бы задачу! А вот уфимский, конечно, охраняли, как никогда, но какие у меня еще остались варианты? Я должна была успеть найти Шульгана и помочь ему вернуть душу, ведь плод Агаса на это способен. Оставить Инфузию без ее дьявольских сил и уговорить сдаться. Должен же этот сюр как‐то прекратиться. Вообще, я все чаще стала думать, что нет никаких взрослых: все по-разному принимают течение лет, старость. Кто‐то с катушек слетает, как Инфузия. Тиранит учеников или ругается в супермаркетах. А кто‐то, как мои бабушка и дедушка, продолжают делать мир лучше. Не очень приятное открытие, что в восемнадцать