Шкатулка Шульгана - Гульшат Гаязовна Абдеева

Все было почти по-старому, кроме того, что Утрух теперь поселился у меня. Маме и папе нелегко было принять огненного демона, но после того, как они провели много дней в подземной тюрьме и насмотрелись там всякого, к науке они слегка охладели. Точнее, теперь говорят, что слишком многого она не охватывает. И пытаются потихоньку изучать Утру-ха, тот не против. Он искренне наслаждается новой жизнью и редко пропускает наши поездки куданибудь. А еще любит поболтать с дедушкой. Я как услышала Утруха у себя дома, чуть в обморок не упала, он говорил так, будто директор школы! Все это время он придуривался и слова коверкал, а почему, не говорит. Похоже, когда живешь тысячи лет, способы развлечения становятся очень странными. Я спросила демона, когда все закончилось:

– Ведь это было не первое твое приключение?

А он не ответил, подмигнул и поглубже в печку забрался. Ему по вкусу местные дрова, он ими постоянно хрустит, как чипсами.

Сейчас Утрух сидел в моей поясной сумке и осторожно выглядывал наружу. А потом стал греться сильнее и сильнее, я испугалась, но скоро поняла, в чем дело. Сквозь толпу школьников к нам шел Мерген. Вежливо поздоровался с бабушкой. А мне стало тяжело дышать, будто грудь придавило камнем.

Я смотрела на Мергена с легкой улыбкой, а самой хотелось кричать. Ну как он мог поселиться в доме Инфузии? Она же нас всех чуть не укокошила! Я изо всех сил старалась не думать о том, что Мерген стал выше за последние недели, а еще о том, какой он подобрал прикид. Только слепой мог принять кожанку за пиджак, но тетя, видимо, прощала ему все.

– Можно тебя на пару слов?

И мы пошли. Выбрались из толпы, ожидающей начала первосентябрьской линейки, но почему‐то не остановились. Вышли за школьную калитку и пошли по пустой деревенской улице. Остановишься – значит, придется разговаривать. А о чем? Слишком много накопилось за последние несколько недель, и если я скажу все как есть, точно разревусь. Я себя знаю: мне нельзя тосты говорить или поздравлять прилюдно, сразу плачу, уже даже не стыдно. А вот перед Мергеном было бы очень. Хотя спросить хотелось много о чем. И про Инфузию, и про то, что мы не виделись почти все лето, и как я ждала каждый день, а он не приходил. Не могла же я сама пойти?

Первым не выдержал Мерген:

– Там ужасно пусто. В дедушкином особняке. Не могу пока туда вернуться. Вещи только надо забрать, твой рюкзак и эпос.

Я кивнула, глядя под ноги. А мы шли и шли, свернули на Центральной направо, оттуда к реке. Подошли к самому узкому месту и перепрыгнули. Мы не договаривались идти сейчас туда, но ноги несли сами. Мерген что‐то сбивчиво говорил, а я не могла и слова выдавить. Все, что приходило на ум, казалось глупым и неестественным. Так и шла, поддакивая и кивая, как дурочка. Как будто не мы чуть не погибли несколько раз в начале лета, как будто опасность не висела над нами и как будто мы не видели всего, что было в роще Агаса.

Мы не были там с того самого дня. Глупо, но я боялась. Как будто приду туда, и все начнется сначала. Или окажется, что хороший конец мне привиделся. Или… Да еще миллион всяких или, не хотела, и всё.

Утрух спал в сумке (или делал вид). Мерген рассказывал про Канзафер, как там почти все починили, только знаменитый красный мох пострадал, ученые ломают головы, как восстановить.

– Кстати, в ойбаше установили лестницы! Они широкие и не двигаются, как я боялся. И там сделали офис «Шкатулки Шульгана» и даже «Урала», представительство, типа. Бабай там засел, говорит, нужно восстановить город. А в Хакаллы пока Аёлка. Я ее видел недавно, она по секрету рассказала, что Бабай готовит новый законопроект об отмене запретов. Ну там на общение с иномирцами, порталы официальные сделают, только теперь контроль будет жестче. А еще мне Юзим рассказал… Что дедушка нарочно меня укрыл тогда, он знал, что мама пряталась, что ее могли посадить. А куда же меня? Дедушка слышал эту историю, она гремела на весь Канзафер и дальше, все знали о семье, о гербе. И когда дед увидел мой медальон, он велел слугам молчать. Пока меня совсем искать не перестали. Приходили пару раз, я раньше думал – беспокоились обо мне. Ха! Но попробуй отнять что‐то у самого Шульгана… А шкатулку мне отдали, она же пустая теперь. На память. Но я ее твоей бабушке подарю, они же какие‐то ритуалы у Агаса каждый год проводят. И шкатулка им нужна, пусть она теперь просто для красоты.

Путь прошел незаметно из-за этих рассказов. А когда мы подошли к роще, разом сделали глубокий, судорожный вдох. Агас зашумел при виде нас, а я остановилась в сторонке. Никогда не смогу забыть, как топором его… И пусть у меня все получилось в итоге. Я бы на месте Агаса пришибла себя, как Гремучая ива.

Мерген, как обычно, прочитал мои мысли:

– Он не злится, поверь. Это существо такого уровня, что у него даже понятия злости нет.

Я медленно подошла к Агасу. Осторожно положила ладонь на шероховатую кору. Подняла голову: огромная крона с симметричными ветвями и продолговатыми бирюзовыми листьями зашумела еще громче.

– Прости меня, – сказала я и обняла ствол.

Ну все, я так и знала. Слезы потекли по щекам, я спрятала лицо, чтобы Мерген не видел. И вот стыдобища, начала рыдать! Мерген взял меня за плечо, и я отпустила Агас, села в траву, спрятав лицо в ладони, и никак, никак не могла остановиться! Вся тушь насмарку, а я еле уговорила маму позволить мне сделать макияж!

Мерген растерянно сидел рядом, гладил по плечам, говорил банальности, вроде:

– Все будет хорошо. Все уже хорошо. Да не сердится он.

Как будто я ревела из-за Агаса! Как будто мне не пришлось этим летом пережить кучу всякой ерунды, опасной и неприятной. Я чуть не потеряла близких, и что бы стало с миром вокруг без Агаса, никто не знает. Какие у меня были шансы на успех? Будем честными – минимальные. Может, я напишу об этом книгу когда‐нибудь. Хотя нет, никто не поверит в нее, слишком фантастично. Чтобы тринадцатилетняя девочка провернула такое?