Спаситель и сын. Сезон 7 - Мари-Од Мюрай

— Папа бай-бай.

— Как он хорошо говорит! — восхитилась Мини. — В два с половиной года! Очень развитый ребенок.

Наконец Фредерика с сыном, всячески обласканные, направились к палате Козловского. Сестры не успели усадить его в кресло, но подняли изголовье функциональной кровати. Все сразу увидели, что глаза у больного открыты, но Фредерика вздрогнула от его пустого взгляда. Мини по собственному почину сняла с Козловского маску, которая совсем уж его обезличивала.

— Подойди к папе, — сказала Бабетта мальчику.

— Тшшш! — Лоуренс приложил палец к губам.

Мама накануне подготовила его. Он должен вести себя смирно и не разговаривать, потому что папа очень устал. Но все же его разбирало любопытство, так что он сделал шаг, потом другой по направлению к кровати. Тогда Бабетта приподняла его и представила отца и сына друг другу:

— Матьё, вот ваш сын Лоуренс. Он носит двойную фамилию Жовановик-Козловский. Лоуренс, это твой папа, его зовут Матьё.

— Папа не бай-бай.

— Верно, он не спит, — подтвердила Бабетта. — Хочешь его поцеловать?

Во время пандемии! На что это похоже?! Но никто не возразил, и ребенок прикоснулся губами ко лбу отца. И после этого с облегчением вернулся на руки к маме. Бабетта наклонилась над пациентом, чтобы поправить ему маску.

— Вы, наверно, довольны, что увидели сына, месье Козловский, — заговорила она с ним, как обычно.

И вдруг застыла, так и не прикоснувшись к маске. Козловский опустил и снова поднял веки. Стоявший в ногах кровати Спаситель тоже склонился к лицу лежавшего с широко раскрытыми глазами Козловского:

— Вы поняли, что Лоуренс — ваш сын, которого родила Фредерика?

Веки снова медленно опустились. Бабетта простодушно перекрестилась. Вот оно, чудо, обещанное «Мудрой книгой».

— Он в сознании, — сказала она и пылко взглянула на психолога, ожидая от него подтверждения.

Спаситель кивнул. Доктор Гроле вряд ли был бы доволен тем, что кто-то таким образом подстегивает восторженную медсестру. Но у Спасителя не оставалось сомнений: Козловский только что намеренно вошел в контакт с миром живых. Но больше никаких проблесков сознания не последовало, больной снова погрузился во тьму, и через пять минут все вышли из палаты. Бабетта вывела на лепестке записи посетителей: Лоуренс, Фредерика. Мини шепнула ей:

— Пора поднимать Мадлин. Скоро придет ее отец.

Пока Спаситель расспрашивал сестер о юной гимнастке, Фредерика ушла и увела волшебного мальчика.

— Думаете, она вернется? — вздохнула Бабетта.

Ответ на этот вопрос Спаситель очень скоро получил от самой Фредерики. Она дождалась его в больничном холле, держа за руку Лоуренса, и поблагодарила.

— Если бы не вы, я бы никогда не пришла. Слишком боялась. Но Лоуренс просто счастлив и даже хочет подарить папе свою «тяпу».

«Тяпой» оказалась красная рукавичка, которую малыш мусолил и нюхал. Фредерика взяла сына на руки.

— Повтори-ка месье Спасителю, что ты сказал мне про папу. Папа… какой?

— Хаёси! — гордо произнес мальчик.

Двойная победа, Бабетта: сегодня Матьё узнал, что у него есть сын, а Лоуренс — что у него есть хороший папа.

* * *

После таких потрясений Спаситель ждал, что следующий день будет скучноватым. Даже сеанс с Эллиотом не сулил никаких сюрпризов. Спаситель запомнил его обиженный возглас: «Мне не вы нужны, а Кими!» Всегда наступает день, когда пациент понимает, что терапия закончена и терапевт больше не может дать ему ничего нового, и для Эллиота этот четверг, вероятно, станет таким днем. Но…

— О!

Жизнь не перестает удивлять нас. В приемной вместо Эллиота сидел Кими.

— Эллиот не придет, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Спасителя.

Сказал очень тихо, почти шепотом, и что-то в его облике заставило Спасителя насторожиться.

— А можно я к вам зайду ненадолго?

— Разумеется.

Кими сел напротив Спасителя и быстро нагнулся, Уронив на правый глаз длинную прядь черных как вороново крыло волос; это напомнило Спасителю одноглазого пирата Альбатора из видеоигры, которой Лазарь увлекался, когда был маленьким. Кими между тем так же резко распрямился, вытащив из сумки нечто, еще усилившее это сходство. Оружие.

— Что вы делаете? — забормотал Спаситель. — Но это же…

Он узнал старый табельный револьвер легионера Жово, который куда-то исчез из дома три года тому назад.

— Эллиот настоял, чтобы я вам его вернул, — Кими протянул револьвер Спасителю.

— Хорошо.

Спаситель взял револьвер и спрятал в надежном месте — потайном ящике стола. Потом сел и стал ждать.

— Вы, наверно, хотите знать, как револьвер попал ко мне?

— Да.

— Я пришел сюда в декабре 2018 года, чтобы попасть на прием к вам. А меня принял какой-то пожилой господин очень высокого роста.

— Жово! — догадался Спаситель. — Боско Жовановик.

Несколько лет назад старый легионер завел привычку спать в кресле Спасителя у него в кабинете. Так и получилось, что некоторых утренних посетителей принял он.

— Он не представился, но выдал себя за психолога. Когда я рассказал ему, что на меня напали на улице трое гомофобов, он порылся в карманах своей куртки, достал револьвер, дал его мне и сказал — дословно — вот что. «В нем три патрона. Сведешь счеты — вернешь».

— И вы ушли с оружием?

— Да. И заплатил двадцать евро за консультацию, — усмехнулся Кими. — И я им воспользовался. Можете проверить. Все три патрона я потратил.

Спаситель чуть не упал со стула. Неужели этот мордой человек с таким ровным, едва слышным голосом собирается признаться в тройном убийстве?

— Я долго колебался, — продолжал Кими. — Мне было точно известно, как найти в крайней мере одного из нападавших. А вскоре пришел Эллиот и сказал — передаю слово в слово: «Тебе не хватает профессионализма, чтобы печататься в издательстве „Сольнье“».

Память у современного корсара была феноменальная. Он ничего не забывал и, подумал Спаситель, ничего не прощал.

— И вот однажды рано-рано утром я пошел в Орлеанский лесс заряженным револьвером. Дома оставил родителям записку. Вы когда-нибудь гуляли по лесу весенним утром?

— Рано-рано утром? Нет, — выдавил из себя Спаситель, завороженный рассказом Кими и его манерой говорить.

— Это было похоже на сон. Первые лучи солнца, птицы просыпаются, пахнет сырой землей, и вдруг — павлин! Мы с ним посмотрели друг на друга, у меня был револьвер. Я мог в него выстрелить. И в себя. Я хотел убить себя, месье Сент-Ив. Эллиот меня предал. У меня ничего не осталось, понимаете?

— Да.

— И я выпустил три пули. Это так ужасно прогремело! А потом, через секунду, такая тишина. Пули, наверно, до сих пор сидят в дереве. В дубе. Я вернулся домой и порвал записку. А в сентябре поехал в Париж, в Школу изящных искусств. Не знаю, что меня