Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

этажа указывать расположение основных технических помещений. Чем больше Соня знала об «Аниве», тем меньше было шансов, что насланный Осколком морок одурачит и заведёт в какой-нибудь иллюзорный лабиринт. По крайней мере, Паша в это верил. Соня не спорила. Вечером, устроившись на кровати, повторяла, что в тысяча девятьсот тридцать седьмом году под руководством инженера Миуры Синобу шестьдесят японских рабочих сре́зали верхушку Сивучьей скалы, забетонировали срез и заложили основу будущего маяка.

Разместиться на крохотном острове, лишённом причала и полноценного укрытия, рабочие не могли. Они жили на берегу залива и там же хранили строительные материалы, которые им поставлял гидрографический пароход. Строить маяк приходилось под порывами ветра и брызгами накатывающих волн, но уже два года спустя с его полосатой чёрно-белой башни сорвался трубный глас туманного сигнала, и Япония официально объявила о введении в эксплуатацию «Нака-Сиретоко-мисаки». Соня не представляла, как эти даты или, например, тот факт, что в советское время на седьмом этаже располагался водонапорный бак, поможет укротить Осколок, но Паша упрямо вкладывал в неё всё, что знал об «Аниве».

– Ну вот представь. Поднимаешься ты по винтовой лестнице, толкаешь дверь на седьмом этаже, видишь длинный коридор вроде коридора на втором этаже и сразу понимаешь, что тебя дурачат, потому что дверь должна выводить в тесную кубовую комнату – и никаких коридоров!

– Зачем мне седьмой этаж? Ты же говоришь, Осколок почти наверняка спрятан в основании маяка.

– Мы не знаем, как туда попасть.

– То есть дверь в подвальную комнату может открываться на седьмом этаже?

– Вряд ли. Но не удивлюсь, если тебе придётся побегать по всем этажам.

Вздохнув, Соня перешла к году, когда на «Аниву» привезли шведский наутофон. Советские маячники включали его в туман, и он издавал звуковой сигнал длительностью две секунды, молчал пять секунд, опять издавал двухсекундный сигнал и затихал уже на двадцать две секунды, после чего весь цикл повторялся.

– Хорошо, – похвалил Паша. – И где крепился излучатель наутофона?

– На крыше единственного балкончика, а попадали на балкончик через кубовую комнату на седьмом этаже.

– Отлично! – наклонившись, Паша поцеловал Соню.

Поцелуй в их импровизированном университете означал твёрдую пятёрку. Соня обхватила Пашу и не отпускала, пока не насладилась своей оценкой сполна. Сдавать устные экзамены на кровати, положив голову на колени очаровательному экзаменатору, ей нравилось. Зачёты по физкультуре приносили куда меньше радости. Паша по утрам выгонял Соню на пробежку. Не удовлетворившись этим, набрасывал на Соню рюкзак с походным снаряжением, недельным запасом продуктов и отправлял ходить вверх-вниз по лестнице трёхэтажной гостиницы «Сиретоко» – самого высокого здания в Новикове, – но тут уж Соня взбунтовалась. Заявила, что с таким грузом на плечах не осилит даже подъём на южную сопку. Напомнила, что её ждёт асфальтированная трасса, и сторговалась на хозяйственную сумку-тележку. Предпочла бы позаимствовать электрокар туристического центра, но Паша вновь сказал, что по дороге нужно передвигаться пешком.

– Никаких электрокаров.

– А велосипед?

– Нет. Избегай всего, порождённого мороком. Так больше шансов, что Осколок тебя не заметит. Я даже на дорогу не выходил. Шёл через лес, по хребту.

– В лесу я и без иллюзий потеряюсь. Вот зайду за первые деревья – и потеряюсь. И кстати, ты не объяснил, что делать, когда я найду Осколок.

– Я и сам не знаю. Но всё необходимое должно быть в тайной комнате.

– Ртуть? Думаешь, японцы хранили Осколок в чаше, заполненной ртутью? Почему он вообще молчал столько лет, а сейчас пробудился? Ртуть могла испариться? Или кто-то случайно достал Осколок из чаши? Или нарочно сломал защитные механизмы? Но кто? Тюрин? Он опередил «Изиду»? И почему Осколок раньше не накрывал мороком десятки километров вокруг себя, ведь китобои Найтингейла…

Паша изменился. Его щёки побледнели. Под глазами обозначились тёмные мешки. Нос и уши отчасти утратили привычную форму. Зачёсанные кверху волосы удлинились и посветлели. Паша превращался в чужака, Соне совершенно не знакомого. Запаниковав, она поторопилась разбить тишину. Не нашла слов. Просто рассмеялась. Смеялась громко, в голос. От хохота рвалась грудь, слезились глаза. Наконец Паша улыбнулся. Подхватил её смех. Соня зажмурилась. Обняла Пашу до того порывисто и крепко, что он от неожиданности вскрикнул. Смех оборвался.

– Морок шутит свои шутки? – мягко промолвил Паша. – Заставляет тараканов в твоей голове ходить ходуном? Он умеет. И с каждым днём у него всё больше власти. Я тоже вижу всякое.

– Например? – прошептала Соня.

– Иногда не могу отличить тебя от Лысой башки. Просыпаюсь, и вижу, что в твоей ночнушке – шестидесятилетний мужик со сморщенной щетинистой головой.

– И что ты делаешь? – хмыкнула Соня.

– Целую тебя.

– То есть Лысую башку?

– Когда я касаюсь твоих губ, ты опять становишься собой. Зря я это рассказал.

– Почему?

– Однажды ты найдёшь повод на меня обидеться. Попросишь Башку надеть ночнушку и лечь вместо тебя в кровать, а утром…

– Фу! – Соня отпрянула от Паши.

Убедилась, что он прежний. Щёки румяные. Волосы тёмные. Уши не торчат. И никаких мешков под глазами.

– Ты тут относительно недавно. Это повышает твои шансы. Но в одном ты права. Вопросов у нас хватает. А Тюрин… Профессор опасен. Если он вообще существует. Шустов говорил, что с ним и раньше было много странностей. Я знаю, что он за нами наблюдает. И стараюсь игнорировать. Даже не смотрю в его сторону.

Соня сполоснулась после пробежки, и они с Пашей отправились в «Хозяюшку». Купили тележку с оранжевой полиэстеровой сумкой, металлическим каркасом и внушительными пластиковыми колёсами, будто пересаженными с садовой тачки. Нагрузили её консервными банками и сразу испытали на проезжей части перед магазином. Наблюдая, как Паша правой рукой переставляет трость, а левой тянет за собой ручку хозяйственной тележки, Соня не сдержала улыбки. Жаловалась, что устаёт от тренировок, ворчала, что ей трудно запомнить десятки впадающих в залив Анива рек, но в действительности радовалась затянувшейся подготовке к походу, ведь они с Пашей постоянно были вместе.

Почувствовав, что он хочет посидеть один, Соня уходила из квартиры. Гуляла по Новикову. Спускалась к туристическим домикам, заглядывала на спектакль в сельский клуб «Шахтёр». Помогала Вадиму проводить эксперименты. Считала их чем-то вроде детской дворовой игры, но в точности выполняла все указания.

Вадим заверил Соню, что если долго не моргать, а потом обернуться, то можно заметить швы морока. У Вадима толком не получилось объяснить, о каких швах идёт речь, однако он старался «зацепить» их и при должном везении «разорвать пространство на отдельно взятом участке». Они с Соней вытаращили раскрасневшиеся глаза, чем смутили обычно невозмутимых бескишечников. Когда боль стала невыносимой, резко обернулись. Никаких «швов» не поймали и пошли на Горную.