Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

class="p1">Пашино предсказание сбылось. Морок вырвал Федин дом, как вырывают сгнивший зуб, мгновенно заменил его таким же новым, и Горная, открыто улыбнувшись, встретила сиянием безупречной застройки. Вадим кинулся к дому. Бежал решительно, и Соня на мгновение поверила, что он сорвёт с дома иллюзию благоустройства, прорежет оштукатуренную стену, как бумажную ширму, но Вадим с неприятным костяным звуком стукнулся о стену и рухнул в цветочную клумбу. Оправившись, тут же переключился на следующий эксперимент.

Однажды попробовал воспользоваться тем, что морок ошибочно принимает твою личную особенность за пример типичного поведения живых людей и автоматически распространяет на бескишечников. Поделился с дюжиной наугад выбранных прохожих, что горничные в «Копытном луге» застилают его кровать на двоих и укладывают под второе одеяло переодетого в пижаму манекена, чтобы Вадиму по утрам, проснувшись, не чувствовать себя одиноким. К следующей дюжине пристал с вопросом, часто ли они спят с манекенами. Прохожие лишь смущённо улыбнулись в ответ.

Вадим ещё с полчаса твердил бескишечникам о своей необычной привычке. Предложил Соне на рассвете устроить забег по квартирам Новикова – врываться в чужие спальни и смотреть, нет ли у кого в кровати манекена, – но Соня сказала, что по утрам заучивает карту.

– Ты точно пойдёшь на маяк? – спросил Вадим.

– Не хочешь со мной?

– Нет.

– Боишься эпицентра?

– Меня выворачивает от одной мысли к нему приблизиться. Вот как подумаю, внутри всё скручивается в узел. Инстинкт кричит: «Не ходи туда! Не ходи! Если пойдёшь, не вернёшься!» Я привык доверять инстинкту.

– Может, маяк так защищается? Нарочно внушает страх, потому что боится живых?

– Ох, не знаю…

Соня с Вадимом гуляли до позднего вечера, потом расходились по домам, а на следующий день или через день встречались опять. Вадим нарочно экспериментировал поближе к сорок второму дому, чтобы Соне его не искать, и каждый раз сочинял что-нибудь новое. Обнимал прохожих и кричал, что они дружат чуть ли не с детства – безуспешно внушал им ложные воспоминания. Рисовал на стенах простенькие предметы и смотрел на них под разными углами, жмурился, прикрывал то левый, то правый глаз – безрезультатно ждал, что предмет обретёт физическую оболочку и выпадет из рисунка. Иногда после экспериментов вёл Соню ужинать на ферму. Соня занимала красное кресло во главе стола, спрашивала, почему её продолжают принимать как почётного гостя. Быкша и Земляков отвечали, что каминное кресло всегда принадлежало ей и, собственно, появилось в «Копытном луге» по её просьбе.

Зал отчасти осиротел. Соня гадала, как Феде живётся среди айнов. Теперь по левую руку от неё сидел только Ваня-Башка. Соне казалось, что за столом не хватает кого-то ещё. Она всматривалась в лица постояльцев, но убеждала себя, что среди них недостаёт лишь Феди. Словно пытаясь восполнить его отсутствие, к столу с галереи спускался мальчик, которого Соня раньше считала сыном Вани-Башки. Нет, Ваня-Башка не обманул, мальчик действительно был его сыном, но в то же время был сыном Быкши, Землякова, Вадима и обеих Людмил. Постояльцы «Копытного луга» заботились о нём, давали ему какое-то своё имя. Соня называла мальчика Павлушей. Спустившись с галереи, он перед ужином обходил стол, поочерёдно становясь Игорьком, Димкой, Борькой, Павлушей и Славкой. Добравшись до близняшек, становился просто сынулей и запрыгивал к ним на колени. Сворачивался на массивных ногах, обтянутых твидовой юбкой, и напоминал то ли плюшевого оленёнка, то ли молоденького тойтерьера.

Близняшки заметно увеличились в размерах. Они больше не помещались на одном диване, и мутноглазый обслуживающий персонал поставил рядом второй, а блюда им вывозил на отдельной тележке с громадными тарелками, содержимого которых хватило бы на всех прочих постояльцев вместе взятых. Соня поглядывала на башнеподобные каблуки Людмил, тяжёлые гроздья янтарных бус и громоздкие гнёзда причёсок, теперь почти достающих до кованой люстры обеденного зала. Следила, как Ваня-Башка уплетает принесённый из дома яблочный пирог, как Вадим задумчиво ковыряет томлёную, приправленную лесными ягодами и шалфеем оленину, и слушала их праздные разговоры.

Земляков на днях рассказал, как, истосковавшись по музыке, заскочил в сельский клуб. Разогнал актёров и зрителей очередного спектакля, уселся за фортепьяно, схватил нотные тетради и обнаружил, что они чересчур трудны. Прежде справлялся со сложнейшими сочинениями Шопена, а тут спасовал перед детским вальсом из тех, что в Новикове давали в начальных классах музыкальной школы. Озаглавленный «Вальсом лесной феи», он больше напоминал «Вальс смерти». Земляков запутался в многоэтажных нотных станах, аккордах на одиннадцать ступеней и бесконечных сменах темпа, порой обозначенных не обычными престо или адажио, а нелепыми «со скоростью полёта шмеля» или «представляя, как распускаются пионы под лучами утреннего солнца». Когда Земляков отловил на улице и посадил за фортепьяно молоденькую пианистку клуба, она справилась с нотами без затруднений, и вальс прозвучал настолько волшебно, что Земляков подумывал перетащить и пианистку, и фортепьяно сюда, в «Копытный луг».

– Ты с дуба рухнул?! – проревел Быкша и стукнул кулаком по столешнице.

Они с Земляковым малость поругались, потом Соня попросила Землякова вернуться к обсуждению головного мозга. Не предполагала, что невинная просьба во многом ускорит её отбытие на маяк.

Поначалу всё шло хорошо. Земляков размахивал руками, хлопал подтяжками и увлечённо говорил, что даже самое цельное переживание похоже на лего-крепость. Мозг по первому требованию собирает её, ждёт, когда ты наиграешься, чтобы опять разобрать, вернуть детали на склад и аккуратно распределить по коробкам.

– Причём на стеллажах нет коробок «Крепость номер один», «Номер два», «Номер три», – пояснил Земляков. – Там коробки «Закруглённые синие кирпичи размером один на шесть» или «Чёрный соединительный штифт с осью». То есть детали, если нужно, идут на возведение разных крепостей. В нашей мозговой мастерской все ингредиенты восприятия хранятся отдельно, без привязки к конкретным объектам. Понимаешь?

– Не совсем, – призналась Соня.

– Ну, смотри. Ты сидишь за столом и смакуешь… Что ты там смакуешь?

– Харумаки с фалангой краба, кунжутным семенем и овощами, – за растерявшуюся Соню ответил Быкша.

– Отличный выбор! – кивнул Земляков.

– Я ничего не выбирала.

– Неважно. Важно, что ты смакуешь харумаки, и тут в зал – о, несчастье! – заходит Вадим.

– Можно, зайдёт кто-нибудь другой? – поинтересовался Вадим.

– Вот и я каждый раз задаю себе этот вопрос! – Земляков закатил глаза и театрально отбросил со лба пряди чёрных волос. – Но уж как есть. Зашёл Вадим, и в многоэтажном здании твоего, Соня, мозга начинается страшная суета. Одна контора обрабатывает поступающую от глаз визуальную информацию и относит в контору, где делают предварительный вывод, что в зал вошёл человек. Не корова. Не обезьяна. Человек. Хотя насчёт обезьяны могут возникнуть определённые сомнения. Но нет. Всё-таки человек.

Быкша хохотнул и