Спаситель и сын. Сезон 7 - Мари-Од Мюрай

Алиса думала, что после татуировки ее уже ничем не удивить. Но, когда увидела маленькую коробочку, которую достал Габен, чуть не взвизгнула. Несколько лет назад она вместе с мамой пересмотрела все, что стояло в медиатеке на полке «Романтические комедии» и благодаря этому кинематографическому опыту знала, что лежит в коробочке. Знала и свою реплику: «Ты сошел с ума!» А он ответит: «Да, я без ума от тебя!»

Но вместо этого сказала:

— Это что, кольцо?! Ты всерьез?

Ей хотелось пошутить, но вопрос прозвучал язвительно, наверное, из-за хмеля. Габен почувствовал, что выглядит по-дурацки: стоит полуголый, с коробочкой в руке. А в ней, между прочим, целиком его первое жалованье.

— Н-ну… да. Если хочешь, можно считать, что это кольцо просто так. Или… сдам его обратно в магазин.

— А посмотреть на него можно?

Боясь, что его поднимут на смех, Габен не стал опускаться перед Алисой на одно колено, а бросил ей коробочку через всю комнату.

— Ух ты… Великовато, но вообще — очень даже, — заключила Алиса, стараясь удержать шутливый тон, хоть у нее сжималось горло.

В ушах голосом Луизы звучали слова: «Моряки — плохие мужья…» Но раз во флот его не взяли… Габен в присущей ему медлительной манере продолжал:

— Я знаю, что недостаточно хорош для тебя.

Алиса, маленькая Алиса, которая так долго восхищалась взрослым Габеном, широко раскрыла глаза.

— Ты — недостаточно хорош?!

— Да, недостаточно. Но я буду стараться… стараться подняться.

— Но я же люблю тебя, я тебя люблю, — заторопилась Алиса.

— Я знаю. Но в конце концов ты увидишь меня таким, какой я есть.

— Я люблю тебя таким, какой ты есть.

Алиса еле сдерживала слезы.

— Я довольно ограниченный. Я это чувствую. А ты… у тебя крылья. Я бы не хотел разочаровать тебя.

— Нет, нет, не говори так.

Теперь она по-настоящему плакала. И, повторяя: «Люблю, люблю тебя, какой ты есть», — прижалась к Габену. Он получил ту самую долгожданную тихую ласку, но потом она все же сказала:

— Но замуж выходить мне рановато.

— Конечно, — не раздумывая капитулировал Габен.

Ну почему «конечно»! Зачем же сразу сдаваться? Надо упрашивать, убеждать ее. Алиса тяжело вздохнула и снова села. Невероятно. Но даже теперь, с кольцом на пальце, она все еще чего-то ждала. Ждала предложенного ей решения. Ладно. Она решила сама:

— Я согласна на помолвку. Но замуж выйду не раньше, чем я получу образование.

— Конечно, повторил Габен.

— И детей я не хочу лет до… тридцати пяти!

— Идет.

— И еще… это твое тело, ты себе хозяин, я знаю, но, если надумаешь сделать еще одну татуировку, сначала обсуди со мной.

— О’кей!

— И присылай мне голосовые сообщения, даже с самыми банальными словами.

— Ладно.

— И я тоже боюсь за тебя, потому что ты ничего не боишься. Я не хочу чтобы ты лишился жизни или даже кончика носа, потому что думаешь, что в «Батаклане» должен был умереть ты, а не Жиль Санга.

— Не беспокойся. Теперь я все время боюсь. И хочу остаться в живых.

— Вот и хорошо. Прибавишь еще что-нибудь?

— Никак нет, господин генерал.

Дурашливая физиономия Габена расплылась в блаженной улыбке. Алиса швырнула в него подушкой:

— Тогда марш под душ, паршивец!

Серьезно поговорить оказалось не так уж трудно. Алиса уснула, прижавшись к своему большому Габену, едва успев подумать, как вытянется лицо у мамы, когда она увидит на пальце дочери кольцо.

В соседней комнате обиженный на весь мир Поль пребывал в одиночестве. Даже на своего отца, Жерома Рошто, он не забыл обидеться — на этот раз за то, что был вынужден носить его фамилию, тогда как мать в новом браке поменяла ее на Сент-Ив. Лазарь был Сент-Ив. Леопольдина тоже. И Грегуар станет Сент-Ивом после усыновления. Поль сидел на кровати и мелкими глотками пил приготовленный Спасителем коктейль. Когда все ушли из кухни, он тайком стащил из холодильника целый графин, оставшийся про запас. Поль напивался и продолжал вспоминать отца, который нередко здорово набирался по воскресеньям. В дверь постучали. Мама? Поль быстро спрятал под кровать графин и бокал,

— Да?

Вошел Лазарь.

— Чего тебе? — хмуро осведомился Поль.

— Выпить.

Лазарь протянул бокал, который держал за спиной.

— Выпить? — переспросил Поль. У него вошло в привычку делать вид, будто не понимает, что ему говорят.

— Мне захотелось глотнуть еще коктейля, — спокойно признался Лазарь и сел на другой конец кровати. — Я открыл холодильник, а графина больше нет. Как так? Кто же мог его слямзить? Сестрица? Она увлеклась флердоранжем. Отец? Он же и без того наклюкался. Грегуар?

— Ладно, — буркнул Поль и вытащил графин из-под кровати. — А тебе разве можно бухать? Я думал, ты весь из себя правильный, вегетарианец, и все такое.

— Фруктовый сок — годится. И вегетарианец не значит зануда.

— Как скажешь. Но вообще-то эти ребята всем, проели плешь со своим нытьем: то конец света у них через двадцать лет будет, то жара теперь каждое лето под пятьдесят градусов.

— Это не вегетарианцы, а экофанаты.

— Может быть. Но ты все равно и то и другое.

— Вовсе нет. Это у нас в семье так считается. Лазарь унылый, Лазарь депрессивный. Но это неправда.

— Что-то не видно, чтоб ты был счастливым, — усмехнулся Поль.

— А ты? Только и знаешь, что язвить.

Оба замолчали и подлили себе коктейля. Вдруг Поль, едва не захлебнувшись, прыснул со смеху.

— А помнишь, ты писал книгу?

— Какую книгу? — удивился Лазарь.

— Ну, записывал мысли для книги. Она должна была называться «Могут ли все быть счастливыми?».

— Хо, да это когда было! — засмеялся и Лазарь.

Три года назад он записывал в тетрадку разные мысли и афоризмы, намереваясь когда-нибудь издать книгу по психологии, вроде тех, какие читая его отец.

— «Люди любят рассказывать грустные истории, потому что тогда собственная жизнь кажется им не такой грустной», — процитировал по памяти Поль.

— Это я написал?

— Да. И еще что-то о том, что мы не знаем, за что нас любят, и это печально, потому что они могут изменить свое мнение.

— Надо же, как ты всё помнишь! Я сам давно забыл.

— Потому что я тобой восхищался! — воскликнул Поль. — Для меня то, что ты пишешь, было мудреной философией.

— Восхищался? Но ты меня бросил в шестом!

Это была тайная боль Лазаря. В начале шестого класса Поль, который так хотел жить в доме на улице Мюрлен, так мечтал об их общей семье, вдруг отвернулся от него и связался