Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Ну, хорошо, – вздохнула Соня. – Тогда в кого ты стрелял?

– А-а… Кажется, я понял, о чём ты, – оживился Вадим. – Лысая башка из-за салюта нафантазировал, что началась стрельба. Паша сказал, у него флешбэки из Афгана.

– Ваня воевал?

– Не знаю, воевал или нет, но в девятнадцать его забрали в Афганистан. В общем, никто не стрелял. Всё в порядке.

Услышав это, Соня захотела вернуться в Новиково, чтобы нормально проститься с Пашей. Вадим её переубедил.

– Вы же сразу договорились, что ты выйдешь сегодня!

– Разве?

– Ты приходила на ферму прощаться. Людмила ещё предлагала поберечь ноги и тайком взять электрокар, а Башка пугал медведями. Мол, они часто спускаются к берегу.

– Почему я отправилась ночью?

– Потому что Паша сказал, что так меньше шансов наткнуться на бескишечников.

Соня в самом деле припомнила, как они с Пашей обсуждали ночной график похода. Паша просил отдыхать подальше от трассы, не обманываясь отсутствием машин и прохожих.

– Постой! Ты меня проверяешь? – Вадим пришёл в восторг от мысли, что кто-то поставил над ним маленький эксперимент.

– Молодец, – кивнула Соня. – Проверку прошёл.

Пока они говорили, в небе наметился рассвет. Вадим предложил поискать место для сна, но спать возле рыбацкого стана Соня отказалась. Заглянула в карту и подсчитала, что через пять или шесть километров они минуют посёлок Южное, в реальном мире заброшенный, но в мороке, конечно, восстановленный и населённый бескишечниками.

– Главное, чтобы дальше ничего не встретилось, – добавила Соня. – При японцах было много всего.

– Морок отталкивается от осязаемых объектов вроде общих руин или одной покосившейся стены, а рыбацкие посёлки японцев давно сгнили под ноль и сровнялись с землёй. Дома́-то стояли деревянные. Так что за Южным ничего особенного не будет. Разве только воинская часть на Крузенштерна.

– На Крузенштерна нам не надо.

– А жаль. Оттуда в хорошую погоду видно берег Хоккайдо.

– Правда?

– Не знаю. Я туда поднимался в дождь. Надеялся поснимать.

Соня не понимала, почему Вадим присоединился к ней после всего, что наговорил об ужасах в эпицентре морока, но с расспросами не приставала. Вадим между тем беззаботно разбивал кувшины о бетонный парапет моста, через дверной глазок изучал керамические осколки, но по просьбе Сони вернулся на дорогу и опять набросил на плечи походный рюкзак. Ещё неделю назад она бы с радостью прогулялась по Южному, сейчас же захотела проскочить его до того, как проснутся первые бескишечники.

Южное, при японцах названное Сатто, лежало в урочище Саттопо, что с айнского переводилось как «Грязное, засыхающее болото». Когда в залив Анива ещё заходили киты – мелкие, но легко доступные для охотников, – в посёлке жили китобои, рыбаки и работники рыбоконсервного завода, а к концу тридцатых появились маячники с «Нака-Сиретоко-мисаки». Два отдельных дома заняла их личная прислуга. Возможно, Такаши Ямамото именно в Сатто сделал первые дневниковые записи, которыми почти век спустя заинтересовалась «Изида». В отличие от большинства поселковых зданий, брусовых и в советский период разобранных на дрова, дома маячников сохранились, потому что были построены из железобетона, но если в Южном и остались вещи Ямамото, то они попали в руки новых жильцов и отправились в печку или ближайшие канавы.

После войны Южное поначалу активно расширялось, потом, как и Новиково, пришло в запустение. В пятидесятых местный рыбокомбинат закрылся, с ним закрылся посёлок, и жители Южного перевезли свои едва отстроенные двухквартирные дома в Корсаков, где из них получилась отдельная улица. Новиково позднее возродилось благодаря открытию угольного разреза, а повода возродить Южное не нашлось. В урочище Саттопо с тех пор жили только пограничники в построенной на юге от посёлка заставе, однако со временем закрылась и застава. Проверять, появились ли там бескишечники, Соня не собиралась.

В заднем кармане джинсов зазвонил телефон. Соня проигнорировала звонок. Не сбавляя шаг, тащила за собой тележку и прикидывала, как далеко продвинется за Южное, прежде чем подыщет место для стоянки. Мелодия звонка не прекращалась.

– Не ответишь? – спросил Вадим.

– Не отвечу.

– Почему?

– Наверное, опять ошиблись номером.

– А если важное?

Оказалось, что звонит Паша. От неожиданности Соня выпустила тележку, и та, упав, громко стукнулась об асфальт.

– Ты как? – безэмоционально поинтересовался Паша.

Соня подробно пересказала свои злоключения на выходе из Новикова. Всё говорила, говорила, порывалась замолчать, задать какой-нибудь вопрос и просто послушать Пашу, но не могла остановиться, потом почувствовала, что плачет, и наконец умолкла.

Вадим отошёл в сторону и всмотрелся в просветлевший на рассвете водный простор Анивы.

– Я за тебя волнуюсь, – глухо промолвил Паша.

– Я в порядке. – Соня рукавом вытерла слёзы.

– И я в порядке.

– Ты сейчас где?

– Дома.

– На Советской?

– На ферме.

Значит, не захотел жить в квартире один и преодолел страх встретить в «Копытном луге» мальчика-лиса. Соня сказала, что мальчик держится неподалёку. Паша не отреагировал. Повторил, что волнуется за Соню. Его голос выдал крайнее утомление и донёсся издалека. Наверное, обессилев после тревожной ночи, Паша лёг на кровать, а телефон положил рядом.

– Я волнуюсь за тебя, – в третий раз промолвил он.

– Со мной всё хорошо, а вот тебе нужно поспать.

Соня предложила созвониться вечером, и голос Паши резко изменился. Настолько резко, что Соня вздрогнула. В разговор будто вмешался другой Паша – выспавшийся и бодрый.

– Морок уже шутит свои шутки? – рассмеялся он. – Ничего. Привыкнешь! Ладно, я побежал. Тут у нас бардак. Надо разгребать. Да и тебе пора ставить палатку. Не знаю, слышно ли меня, но связь вроде бы есть. На всякий случай повторю: если заметишь что-то странное, звони!

– Странное?

– О! Всё-таки слышишь. Да, странное. Вот что-то совсем выбивающееся из всего, что обычно делается в мороке. Поняла? Алло?

– Да, поняла.

– Ладно. Удачи. Я за тебя волнуюсь!

Соня не задержалась, чтобы обдумать состоявшийся разговор. Сунула телефон в карман и подняла тележку. Предпочла первым делом миновать Южное, а уж потом гадать, что сейчас творится в Новикове.

Вадим, на ходу перетягивая ремешки каски, быстро её нагнал:

– Как там Паша?

– В порядке.

– Ну-ну. Остался с Людмилой и Лысой башкой. Теперь живут втроём. То есть вчетвером, если считать вторую близняшку. Туда бы ещё собрать со всех Голубых озёр каждую Лысую башку! Представляешь?

Когда солнце полноценно высветило округу, уличные фонари погасли. Слева вдоль трассы проступили кусты гортензий с соцветиями, будто собранными не из цветков, а из бабочек с кружевными, подрагивающими на ветру крыльями. Боковым зрением Соня улавливала, как некоторые соцветия в самом деле разлетаются красными и синими бабочками, оставляя после себя метёлки осиротевших стебельков. За полосой гортензий шла полоса цветущего шиповника,