Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Не знаю, – ответил Тюрин.

– А ты подумай.

– На берегу болота стояли пиалы. Видели?

– Нас сюда несли без сознания, – по-прежнему спокойно сказал Юра.

– Ну да…

– Так что с пиалами?

– В них дымил можжевельник. Если я ничего не путаю, это артыш – подношение Священной горе.

– И?

– Значит, готовится большое жертвоприношение великому хранителю Даг-Ээзы.

– То есть нас поведут на убой?! – вскрикнул Сергей Николаевич.

– Не знаю. Карагасы людей в жертву не приносили. Барашка, оленя – куда ни шло, но…

– …но твои урухи совсем не похожи на старых карагасов, – закончил за профессора Юра.

– Да.

– Вот и славно. – Сергей Николаевич от бессилия ударил по тине.

– Что же нам делать? – жалобно спросила Марина Викторовна.

Ей никто не ответил. В клетке, окончательно утонувшей в ночной темноте, стало тихо. Только покачивалась вода, когда кто-то из пленников перетаптывался на месте.

Тихим, сбивающимся на дрожь голосом Марина Викторовна проговорила строки из песни, которую назвала любимой походной песней своего отца:

Спокойно, товарищ, спокойно.

У нас ещё всё впереди.

Помедлив, она продолжила – запела и с каждой строчкой пела всё громче и увереннее.

Пусть шпилем ночной колокольни

Беда ковыряет в груди.

Не путай конец и кончину.

Рассветы, как прежде, трубят.

Кручина твоя – не причина,

А только ступень для тебя.

– Идиотство, – выдавил Юра и принялся с ожесточением дёргать прутья клетки.

Они не поддавались. Только чуть позвякивали цепи.

– Зачем они держат нас в болоте? – спросил Артём.

– Маринуют, – отозвался Сергей Николаевич, – чтоб их богам было проще нас съесть.

– Бог у них один, если уж говорить точно, – поправил Тюрин.

– Неважно. Зубки у него, видать, слабые, так что надо нас хорошенько потомить, чтобы жевалось мягче. Просидим денёк. Пиявки пососут нашу кровь…

– Тут есть пиявки? – Марина Викторовна шлёпнула руками по воде.

– Вы хоть понимаете, что это значит?! – спросил Тюрин.

– Что? – разом откликнулись Артём и Сергей Николаевич.

– Ведь это самые настоящие урухи! Урухи! Дети гор из рода Чёрных медведей! Тут, рядом с нами!

– Заткнись! – рявкнул Юра. – Или я сам тебя заткну.

– Не подходи к нему. – Артём метнулся к профессору и загородил его.

– Ещё ты тут поскули.

– Никто в мире не знает об их существовании, а мы тут наблюдаем, как они готовятся к празднику! По древним обычаям! Удивительно!

– Отойди, – бросил сыну Сергей Николаевич. – Пусть Юра ему лицо разобьёт. Может, это его отрезвит. Мишаня действительно тронулся. Радуется, что не просто увидит древний обычай, а ещё и примет в нём участие. Как романтично!

– А что! – вдруг закричал Тюрин. – Что ты хочешь? Чтобы я тут ныл и скулил? Что я могу сделать?! Дай хоть насладиться, если всё равно тут с вами помирать!

– Ого… – отозвался Юра.

Никто не ожидал такой вспышки от профессора. После его слов всем стало не по себе.

Молчание затягивалось. Потом, не сговариваясь, все начали дёргать прутья клетки. Поначалу – вразнобой. Потом – стараясь поймать амплитуду. Услышали, как чуть поскрипывают брёвна.

– У тебя же был нож! – Сергей Николаевич обратился к Артёму.

– И что? Пилить им цепи? Или рубить брёвна?

– Зараза.

– Сейчас бы пригодилось всё, что мы взяли для обмена, – усмехнулся Слава.

– Ты о чём? – не понял Юра.

– Ну там верёвки, удочки, сгущёнка… Они лежат в схроне. Говорят, с дикарями это работает.

– Что? Обменять удочки на нашу свободу?

– Почему бы и нет.

– Ну да, конечно. Им только удочек не хватает…

– Смотрите! – вскрикнул Артём.

На берегу показались огни факелов. Они стройным рядом выходили из перелеска, тянулись к дощатому мосту-перешейку. Факелов было семь, но людей шло больше – их тёмные силуэты двигались медленно, беззвучно.

– Урухи, – прошептал Тюрин.

Артём вспомнил, как днём их окружили на открытой поляне. Беглецы сделали привал, устав от долгого перехода, так и не отыскав костёр, дым которого заметили со скалы. Сидели на земле, тихо переговаривались, удивлялись красоте и затаённости долины, куда их привели дедушкины карты, гадали, жив ли сам Виктор Каюмович и что он делал тут целый год. А потом увидели, как из леса дугой вышли они, урухи. В доспехах из оленьих шкур, с луками и копьями. Беглецы, поражённые происходящим, не сопротивлялись. Возможно, это спасло им жизни. Артёму связывали руки, а он, онемев, смотрел на одного из урухов, обвешанного черепами животных, украшенного нефритовыми и золотыми пластинками, с высокой вздыбленной причёской, которую удерживали массивные заколки из оленьего рога. В руках у него был посох со странными не то стеклянными, не то хрустальными вставками – в них томилось что-то жидкое, чёрное. Больше ничего рассмотреть не удалось. Беглецам завязали глаза. Следующее, что они увидели, были берег болота и стоящая в нём клетка.

– Что происходит? – Мама вцепилась в Тюрина.

Два факела остановились на кромке берега, а пять перешли на мост и теперь продвигались к пленникам.

– Начинается? – с дрожью спросил папа.

– Не знаю, – признался профессор.

– Ну уж нет, – процедил Юра. – Так просто я не дамся. Сопротивляемся! Слышите? Все вместе.

– Бесполезно, – отозвался Слава.

– Заткнись!

– Они убили отца.

– Кто тебе сказал?

– Если б не убили, он бы сейчас торчал тут с нами. Или пришёл бы нас спасти.

– Ну да, жди…

Урухи приблизились. Разошлись по мосткам. Беглецы, окружённые, столпились в центре клетки. Толкались, проваливались в пол. Нагибины локтями отпихивали папу, маму, Артёма. И только Тюрин бесстрашно уставился на урухов. Даже приблизился к одному, надеясь в деталях разглядеть его облачение.

Все пять факелов держали дети. Кажется, девочки. Совсем маленькие, лет шести. Как и сопровождавшие их взрослые, они были укутаны в наряд из оленьей кожи. Раскрашенные жёлтой краской лица. Гладкие, будто вымазанные в глине волосы. На берегу остался лишь один человек. Женщина, обмотанная верёвками по голому телу, с широким стоячим воротом, больше похожим на ошейник, от которого опускались два тканых лоскута – они прикрывали грудь. На её тяжёлой, неестественно большой голове возвышался плотный гребень из тёмно-жёлтых волос. На ногах – обувь с высоким голенищем, будто и не обувь вовсе, а сплетённые из коры прямоугольные коробы.

На мгновение Артёму показалось, что верёвки на женщине шевелятся. Он замер, всматриваясь в это странное одеяние, но тут женщина подняла руку – и факелы, с берега и с мостков, уткнулись в воду. Зашипев, они погасли.

В тяжёлом зловонном мраке воцарилась тишина. Ни звука. Клетка и урухи пропали. Осталось только сопение стоящих близко друг к другу пленников.

Лязгнула цепь. Щёлкнул замок.

Артём понял, что урухи открыли