Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

– Совсем как весной, правда? – заметила Фелисити.

Рассказчица покачала головой:

– Нет, не совсем. Выглядит как весна, но это не весна. Сейчас все как будто отдыхает – готовится ко сну. А весной все готовится расти. Неужели ты не чувствуешь разницу?

– А мне кажется, совсем как весной, – настаивала Фелисити.

На освещенной солнцем полянке перед Кафедральным валуном мы, мальчики, поставили деревянный стол. Тетя Джанет разрешила нам накрыть его старой скатертью, и девочки искусно прикрыли все протертые места побелевшими от заморозков папоротниками. У нас была кухонная посуда, а стол мы украсили тремя алыми геранями Сесили и кленовыми листьями в той самой вазочке с вишнями. Что до угощения, то оно было достойно самих олимпийских богов. Фелисити потратила на приготовление яств весь предыдущий день и утро этого дня. Ее свершения венчал сочный сливовый пирог, на белой глазури которого розовыми конфетками было выложено: «С возвращением!» Пирог поставили перед Питером, который при виде такой роскоши едва не потерял самообладание.

– Только подумать, как ты расстаралась ради меня! – сказал он, с обожанием и благодарностью взирая на Фелисити. Именно Фелисити досталась вся его признательность, хотя сама идея принадлежала Рассказчице, и она же вычищала изюм от косточек и взбивала яйца, пока Сесили пешком проделывала долгий путь до маленькой лавки миссис Джеймсон возле церкви, чтобы купить розовых конфеток. Но таков уж этот мир.

– Надо бы сказать молитву, – предложила Фелисити, когда мы расселись за пиршественным столом. – Кто-нибудь сможет?

Она посмотрела на меня, но я покраснел до корней волос и смущенно помотал головой. Последовала неловкая пауза; казалось, придется нам обойтись без застольной молитвы, однако тут Феликс внезапно закрыл глаза, склонил голову и без тени робости произнес благодарственные слова. Когда он закончил, мы все взглянули на него с изрядно возросшим уважением.

– Где ты умудрился это выучить, Феликс? – спросил я.

– Это молитва, которую дядя Алек произносит каждый день, – ответил мой брат.

Нам всем стало стыдно. Как так вышло, что мы почти не обращали внимания на молитву дяди Алека, раз не узнали ее, произнесенную другими устами?

– А теперь, – радостно провозгласила Фелисити, – давайте все это съедим.

Что и говорить, веселый вышел праздник. Мы в тот день обошлись без обеда, чтобы сохранить аппетит, и потому воздали должное всем вкусностям Фелисити. Падди восседал на Кафедральном валуне и смотрел на нас большими желтыми глазами, зная, что кусочки, оставшиеся после трапезы, достанутся ему. Прозвучало много остроумных шуток – по крайней мере, казавшихся нам остроумными, – и над столом раздавались взрывы смеха. Никогда еще старый сад Кингов не видел столь беззаботного веселья и стольких людей, у которых было легко на душе.

По окончании пикника мы играли до рано сгустившихся сумерек, а потом отправились с дядей Алеком на дальнее поле жечь картофельную ботву – занятие, увенчавшее этот восхитительный день.

Ботва лежала в кучках по всему полю, и нам была дарована привилегия поджигать эти кучки. Ах, как это было славно! Спустя несколько минут поле засверкало искрящимися фейерверками, над которыми вздымались толстые едкие столбы дыма. Мы бежали от кучки к кучке, крича от восторга, и тыкали друг друга длинными палками, и смотрели, как снопы ярко-красных искр взлетали в темноту. Нас словно бы закрутил этот вихрь из дыма, огня и диких, фантастических, мечущихся теней!

Устав от всей этой беготни, мы направились на подветренную сторону поля и расселись на сколоченном из длинных жердей заборе, стоявшем на границе ельника, полного причудливых, загадочных звуков. Над нами раскинулось огромное темное небо, расцвеченное серебряными звездами, а вокруг в тихой, побагровевшей ночи лежали сумрачные, таинственные просторы лугов и лесов. Далеко на востоке мерцающее белесое свечение под эфемерным облачным дворцом предвещало восход луны. Но прямо перед нами расстилалось картофельное поле, где вились столбы дыма и тлели костры, а гигантская тень дяди Алека пересекала пространство вдоль и поперек, – все это напомнило нам знаменитое Питерово описание скверного места и воскресило в памяти Рассказчицы одну историю.

– Я могу поведать вам о человеке, – начала она с точно выверенной степенью жути в голосе, – который видел дьявола. Ну, Фелисити, что такое?

– Никак не могу привыкнуть к тому, как ты запросто упоминаешь этого… это… слово, – посетовала Фелисити. – Послушать, как ты говоришь о нечистом, так покажется, будто он обычный человек.

– Да не важно. Расскажи историю, – призвал я, сгорая от любопытства.

– История про дядю миссис Джон Мартин из Маркдейла, – продолжила Рассказчица. – Я услышала ее как-то вечером от дяди Роджера. Он не знал, что я сижу на люке в погреб прямо под окном, иначе бы, наверное, не рассказал. Дядю миссис Мартин звали Уильям Коуэн, и сейчас он уже двадцать лет как умер, но шестьдесят лет назад это был молодой человек, причем весьма буйный и нечестивый молодой человек. Он совершал все скверные вещи, которые приходили ему на ум, и никогда не посещал церковь и смеялся над всем религиозным и даже над дьяволом. Он вообще не верил ни в какого дьявола. Однажды прекрасным летним вечером мать умоляла его пойти с ней в церковь, но он упрямился. Он сказал ей, что лучше пойдет порыбачит, и когда настало время службы, прошествовал мимо церкви с удочкой на плече, распевая безбожную песенку. На полпути между церковью и гаванью растет густой хвойный лес, и тропинка шла через него. Уильям Коуэн зашел в самую середину этого леса, и тут что-то вышло из-за деревьев и пошло рядом с ним.

Никогда в жизни не доводилось мне слышать ничего более ужасающе многозначительного, чем это невинное что-то, отчетливо выговоренное Рассказчицей. Я ощутил, как мою руку сжала ледяная ладонь Сесили.

– На что… что… на что оно было похоже? – прошептал Феликс, любопытство в котором одержало верх над страхом.

– Оно было высокое, черное и волосатое, – ответила Рассказчица, и глаза у нее сверкали с необыкновенной выразительностью в красных отсветах костров, – оно подняло громадную шерстистую руку с когтями, хлопнуло Уильма Коуэна сперва по одному плечу, а потом по другому и сказало: «Хорошего тебе улова, братец». Уильям Коуэн издал чудовищный вопль и рухнул лицом вниз прямо там, в лесу. Так его и нашли: лежит себе на тропе как мертвый. Его подняли и отнесли домой, а когда раздели, чтобы уложить в постель, то обнаружили на обоих плечах по следу огромной руки, выжженому в плоти. Много минуло недель, прежде чем ожоги зажили, но шрамы так никогда и не исчезли. И до конца жизни