Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

Оливию, которая вынула перевязанную коробку и разрезала веревку. Внутри лежало мягкое шелковое платье, когда-то белое, а теперь пожелтевшее от времени, и его, словно марево, окружала длинная белая свадебная фата, благоухающая какими-то странными, старинными духами, из которых за все эти годы так и не выветрилась сладость.

– Бедняжка Рейчел Уард, – негромко проговорила тетя Оливия. – Вот ее платочек игольчатого кружева. Она сама его сплела. Точно паутинка. Вот письма, которые ей написал Уилл Монтегю. А вот, – добавила она, беря в руки коробочку алого бархата с потемневшей золоченой застежкой, – их фотографии, ее и его.

Мы с любопытством уставились на дагеротипы в старинных рамках.

– Так, значит, Рейчел Уард вовсе не была красивой! – воскликнула Рассказчица с очевидным разочарованием в голосе.

Нет, Рейчел Уард отнюдь не была красоткой, это приходилось признать. С портрета смотрело на нас юное свежее создание с крупными неправильными чертами, большими черными глазами и черными кудрями, уложенными на плечах в стиле той эпохи.

– Красивой Рейчел не была, – вступился дядя Алек, – зато у нее был здоровый цвет лица и замечательная улыбка. На этом портрете она чересчур сдержанная.

– У нее красивые шея и грудь, – вступилась за Рейчел тетя Оливия.

– Ага, а вот Уилл Монтегю очень даже симпатичный, – продолжала Рассказчица.

– Симпатичный негодяй, – проворчал дядя Алек. – Мне он никогда не нравился. Мне тогда всего-то было десять лет, но я видел его насквозь. Рейчел Уард была слишком хороша для него.

Мы бы с превеликим удовольствием заглянули и в письма, но тетя Оливия не позволила. Их следует сжечь, не читая, порешила она. Тетя Оливия унесла с собой свадебное платье с фатой, фотографии и письма. Остальное сложили обратно в сундук в ожидании окончательного распределения по родне. Тетя Джанет выдала всем мальчикам по носовому платку. Рассказчице достался голубой подсвечник, а Фелисити и Сесили получили по розово-золотой вазочке. Даже Сару Рэй осчастливили небольшой фарфоровой тарелочкой с аляповатой картинкой в центре: Моисей и Аарон предстают перед фараоном. На Моисее плащ был алый, Аарон щеголял в ярко-синем, а фараон облачился в желтое. Рельефную кромку тарелки украшал венок из зеленых листочков.

– Никогда не буду есть с нее, – восторженно сказала Сара. – Поставлю на каминную полку в гостиной.

– Не вижу смысла в тарелках, которые только для украшения, – бросила Фелисити.

– Приятно ведь посмотреть на что-нибудь интересное, – резко ответила Сара, которая полагала, что душе пища нужна не меньше, чем телу.

– Лично я заведу свечу для своего подсвечника и буду каждый вечер ходить с ней в спальню, – сказала Рассказчица. – И всякий раз, зажигая свечу, стану думать о бедной Рейчел Уард. Но как жаль, что она не была хорошенькой.

– Ну вот, – напомнила Фелисити, кинув взгляд на циферблат, – дело сделано, и все было очень интересно, но надо выбрать момент и перевести часы обратно на правильное время. Не хотелось бы идти спать на целых полчаса раньше.

Днем, когда тетя Джанет ушла проводить дядю Роджера и тетю Оливию в город, часы перевели. Рассказчица и Питер оставались у нас на ночевку, и мы готовили тянучки на кухне, милостиво предоставленной нам взрослыми ради этой цели.

– Конечно, было очень интересно посмотреть на открытие старого сундука, – говорила Рассказчица, усердно помешивая содержимое кастрюльки. – Но теперь, когда все известно, мне жаль, что его вообще открыли. В нем больше нет тайны. Мы все про него знаем, и теперь уже нельзя вообразить, что там за вещи.

– Лучше знать, чем воображать, – не согласилась Фелисити.

– Да нет же, – мгновенно возразила Рассказчица. – Когда знаешь, имеешь дело с фактами. А когда грезишь о чем-нибудь, ничто тебя не сдерживает.

– У тебя тянучка подгорает, и это факт, которого тебе лучше придерживаться, – повела носом Фелисити. – Нюх потеряла?

Когда мы отправились в постель, луна, эта дивная волшебница, творила эльфийское королевство из присыпанного снегом внешнего мира. Со своей кровати я видел острые верхушки елей на фоне серебристого неба. Морозец усилился, ветер стих, и земля лежала в зачарованном блеске.

Через коридор доносился голос Рассказчицы, излагавшей Фелисити и Сесили древнюю-предревнюю повесть о Елене Аргосской и «злокозненном Парисе».

– Но это плохая история, – резюмировала Фелисити, дослушав до конца. – Она бросила своего мужа и сбежала с другим мужчиной.

– Может, четыре тысячи лет назад это и была скверная история, – признала Рассказчица. – Но думаю, за это время все плохое из нее ушло. Только хорошее может сохраняться так долго.

Наше лето миновало. Оно получилось прекрасным. Мы познали сладость простых радостей, восторг рассветов, дремотные и прелестные полдни, долгое пурпурное спокойствие безмятежных вечеров. Мы наслаждались птичьими песнями, серебристыми дождями над зеленеющими полями, грозными бурями среди деревьев, цветущими лугами и шепотом листвы. Мы побратались с ветром и звездами, с книгами и историями, с огнем осеннего очага. Нам принадлежали маленькие славные ежедневные заботы, безоблачная дружба, разделенные с друзьями мысли и приключения. Мы обогатились воспоминаниями о тех роскошных месяцах, что ушли от нас, – и стали намного, намного богаче, чем в тот момент. А перед нами была мечта о весне. Мечты о весне – верное дело. Ибо весна неизбежно приходит, и если даже она оказывается не такой, как мы рисовали в воображении, то уж наверняка бесконечно более чудесной.

Примечания

1

Имеется в виду стихотворение Генри Лонгфелло «Золотая Веха»:

Их очаг – как Веха Золотая,

От которой каждый измеряет

Расстоянья

До любого места в этом мире.

(Перевод К. Чемена.)

Здесь и далее примеч. перев.

2

Генри Лонгфелло переложил на английский балладу немецкого поэта Людвига Уланда, где повествуется о судьбе богато украшенного стеклянного кубка, сделанного в XIV веке на арабском Востоке и привезенного вскоре в Европу. Удивительным образом кубок вплоть до XX века хранился в одном североанглийском семействе и передавался из поколения в поколение, а посему считался тем самым талисманом, который обеспечивает благополучие семьи. Поместья Иденхолл больше не существует, а кубок хранится в музее Виктории и Альберта в Лондоне, хотя в балладе Лонгфелло он разбивается.

3

Методисты и пресвитериане – две протестантские конфессии. Пресвитерианство – это возникшая в XVI веке британско-шотландская адаптация учения Жана Кальвина. Методистское движение выделилось в XVIII веке из Англиканской церкви и благодаря миссионерской деятельности широко распространилось по всем колониям и доминионам Великобритании. Несмотря на тонкие отличия в теологии и богослужебной традиции, суть обеих церквей очень схожа.

4

Первая книга Царств, 10: 12.

5

Цитата из героико-комедийной поэмы Александра