Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

той удачливой, хорошей и счастливой жизни, о которой он мечтал с детства, воплощала сущность той заколдованной жизни, о которой каждый американец мечтал в детстве. Это жизнь, которая вечно кажется очень близкой, на расстоянии вытянутой руки, и мгновенно постижимой; и будто бы так легко обладать ей, в ту же секунду, когда найдешь нужное слово, чтобы произнести, ключ, чтобы открыть дверь. Это мир, дистиллированный из нашей собственной крови и земли, одобренный миллионами оттенков нашего света и погоды, и мы знаем, что он будет благородным, невыносимо странным и прекрасным, когда мы найдем его. Наконец, она была воплощением всех тайных красот Новой Англии, другой стороной темного сердца человека, похороненной прелестью, которую все люди так жаждут увидеть.

LXXXIII

Автомобиль, который они арендовали для четырехмесячного путешествия, пригнали из гаража к девяти утра. Через несколько минут они уже были на пути в Реймс.

Элинор вела машину, Юджин сидел рядом с ней, Энн и Старвик были на заднем сиденье. Автомобиль был прекрасный, марки «Панхард». Элинор ехала быстро, красиво, с великолепным умением, как и все, что она делала; она опередила всех остальных водителей, обойдя на поворотах даже таксистов в полете их похожих на гигантских ос автомобилей. И сделала это она с такой гладкостью и легкостью, что никто даже не заметил.

Они, казалось, проехали через колоссальную плотную паутину, монументальное нагромождение в центре Парижа каким-то невероятным чудом. Как всегда, Элинор передавала всем и вся великолепную уверенность своего авторитета. В ее присутствии и под ее управлением чужой и чуждый мир вокруг них мгновенно стал знакомым, будто главная улица родного города, и даже вызывающий недоумение, невообразимо запутанный хаос его кишащих толп стал удивительно легко и естественно понятным. Париж посредством преобразующей магии прикосновения этой женщины стал удивительно американским и приобрел очарование, восхитительно похожее на собственные далекие детские видения Юджина.

Это было поразительно. Весь город внезапно приобрел четкие и совершенно не запутывающие иностранца пропорции карты — одной из тех красивых, простых и успокаивающих карт, которые продаются для туристов, в которых весь город такой очаровательный, красочный и уютный, будто игрушка, и где все, что нужно посетить, все пресловутые «основные достопримечательности»: Эйфелева башня, Мадлен, Нотр-Дам, площадь Трокадеро, Триумфальная арка и тому подобное, изображены так миленько и ярко.

Париж на самом деле этим утром вдруг стал блестящей, миленькой, сияющей игрушкой. Это была игрушка, которая чудесным образом была создана специально для развлечения блестящих, многознающих и опытных американцев, таких как Элинор… и внезапно он сам! Это была игрушка, которую вовсе не трудно было мгновенно понять, сохранить и использовать, с которой можно было наиграться вволю, которая ни на мгновение не смогла бы запутать и озадачить ни одного из них, особенно после того как Элинор объяснит, как эта игрушка работает, и заведет ее для них.

Это было невероятно. Исчезла вся слепая путаница, болезненное отчаяние, опустошенное одиночество его первого месяца в Париже. Исчезла старая, слепая, сбивающая с толку борьба с ошеломляющей массой и количеством вещей в мире чересчур бесконечным и сложным, чтобы осмыслить, чересчур странным и чуждым, чтобы быть понятым. Исчезли все старые ощущения тонущего ужаса, одиночества крошечного атома в пустоте, когда он слепо бродил по улицам среди чуждых и бесчисленных орд странных темных лиц. Ощущение, что он стал каким-то безглазым, обладающим только щупальцами, существом, которое ползало и тонуло слепо в морских глубинах какого-то страшного океанского мира, о размерах, устройстве, качествах и цели которого он ничего не мог узнать. Исчезли все эти чувства вражды, борьбы без возможности выиграть, странной и бессильной бесполезности; борьбы, что терзает живые сухожилия жизни и человеческой души дрожью истощения, болезненным отчаянием, отвратительным ощущением пустоты в планетарном масштабе, когда Юджину казалось, что он потерял все высокие надежды, все духовные цели, всю целостность сердца. Исчезло ощущение, что он взрывается, опустошается и рассеивается в отвратительной, безнадежной пустоте, где весь дух, все мужество человека кажутся мертвыми и гнилыми, как прошлогоднее яблоко, и все его планы большой работы и достижения величия кажутся слабее, чем царапанье маленького щенка по каменной стене, — ужас, который может охватить человека в колоссальных джунглях незнакомого города и кишащих улиц… а это куда страшнее, чем любые неизвестные тайны джунглей Амазонки или любого другого уголка земли.

Все это ныне исчезло: всепожирающий голод и затопляющий ужас, и знакомая слепая путаница в сознании человека, которого преследует кишащий человеческий рой, и бесплодная борьба фаустовской жизни — вместо этого Юджину предстала блестящая игрушка, игрушка из легенд, и волшебства, и стремительного времени.

И французы оказались очаровательными людьми — такими веселыми, легкими и такими неисправимыми, то ли похожими на детей, то ли на все те же очаровательные игрушки.

Элинор сделала отношение ко всем этим добрым людям, роящимся на улицах вокруг них, чудесно легким, теплым и приятным. В них больше не было ничего странного: да, их манеры были непредсказуемы, поскольку они были французами, но они были совершенно понятны. Ее отношение, выраженное в быстрой, веселой, наполовину отвлеченной болтовне, представляло собой своего рода репортаж о жизни вокруг нее, пока она ехала, и с ее болтовней все становилось так просто! Они были причудливым народом, забавным народом, несравненным народом, они были очаровательный, удивительный, безответственный народ игрушек и детей — они были «французами».

— Ладно-ладно, дорогой мой, — бормотала она себе под нос, когда толстый таксист бесшабашно протиснулся мимо нее, обогнал и триумфально остановился перед ее носом, — пусть будет по-вашему, дорогой… Пусть будет по-вашему… Я не собираюсь спорить с вами… О, господи, — вдруг вскричала она, закинув голову назад и разражаясь внезапным сочным хохотом, — вы только посмотрите на этого престарелого мальчика с бакенбардами вон там, за столом, вы видели, как он залихватски подкрутил свои усы и какими глазами этот мошенник раздевал вон ту девушку, когда она шла мимо? Просто невероятно! — восклицала она, снова смеясь, потом закусила губу и покачала головой с деликатным удивлением.

— Спасибо! — пробормотала она вежливо, когда жандарм пронзительно засвистел в свой свисток и пропустил ее своим небольшим белым жезлом. — Monsieur Agent, vous êtes bien gentil! Вы так любезны, мсье полицейский. — Она плавно переключила передачу и промчалась мимо него.

Таким замечательным и опьяняющим образом весь Париж промчался мимо них, как огромная блестящая игрушка, великолепная карта, изрисованная богатыми роскошными магазинами и большими кафе, прекрасная живая картина, населенная миллионами веселых, замечательных людей, наслаждающихся удовольствиями, переполненных радостью, настолько ярких, живых, особых и несравненных! И вся огромная структура города рассыпалась на тысячи очаровательных и