Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

что-то, прижав руку ко рту, промчался через всю комнату в ванную, и его вырвало. Опустошив желудок, он, шатаясь, вышел, нетвердыми шагами протопал в сторону дивана, где спала Энн, поверг на него свое полубессознательное тело и немедленно провалился в глубокий, как обморок, сон.

Элинор смотрела на него какое-то время с видом одновременно созерцательным и забавляющимся.

— А теперь, — весело сказала она, — разбудим спящую красавицу от ее беспробудного сна.

Она улыбнулась тонкой яркой улыбкой, но по бокам ее рта пролегли две мрачные морщинки, и взгляд был тяжелым и недобрым. Она подошла к кушетке и, глядя вниз на распростертое и перепачканное тело Старвика, сладко сказала:

— Вставай, дорогой. Время завтракать!

Он слабо застонал и перевернулся на бок.

— Вставай, вставай, мой ягненочек! — ее тон был нежным, но рука, которая схватила Старвика за воротник и перетащила в сидячее положение, нежной вовсе не была. — Мы ждем тебя, дорогой. Утро пришло, час отъезда приближается, он уже почти настал. Вспомни, дорогой, мы едем в Реймс в девять утра.

— О, боже! — застонал Старвик с несчастным видом. — Даже не просите меня об этом! Только не это, только не это. Я не могу! Я поеду с вами куда угодно, но завтра, а сейчас просто оставьте меня в покое!

Он снова плюхнулся на кровать.

— К сожалению, драгоценный мой, — сказала она тоном легким и веселым, но твердым, как гранит, — слишком поздно! Тебе стоило подумать об этом раньше. Наши планы неизменны, мы собираемся ехать… И ты, — ее голос вдруг стал устрашающе суровым, — ты поедешь с нами.

Элинор еще раз посмотрела на него своим суровым взглядом, наклонилась, схватила за шиворот и снова привела его в сидячее положение.

— Фрэнсис, — сказала она строго, — а ну, немедленно возьми себя в руки и вставай! Мы не желаем больше слушать этот бред!

Старвик слабо застонал и, шатаясь, поднялся на ноги. Он, казалось, был на грани обморока, и вид у него был настолько плачевный, что Энн, выйдя из ванной в этот момент, прониклась горячей симпатией, увидев его, и закричала Элинор сердито, осуждающе:

— Ах, да оставь ты его в покое! Дай ему поспать, если он этого хочет. Разве ты не видишь, какой он полумертвый! Почему мы должны тащить его с собой в Реймс, если он так плохо себя чувствует? Мы ведь можем и отложить поездку до завтра, так или иначе. Какое это имеет значение, когда мы туда поедем?

Элинор твердо улыбнулась и покачала головой коротким уверенным движением.

— Нет, сэр, — сказала она тихо. — Никто ничего не будет откладывать. Мы поедем сегодня, как мы и планировали. И наш драгоценный господин Старвик поедет с нами! Он может ехать добровольно или против его воли, он может ехать в сознании или без сознания, но, так или иначе, живым или мертвым, он поедет!

Услышав эту кошмарную новость, Старвик снова жалобно застонал. Элинор повернулась к юноше, ее голос звенел от властного негодования. Она сказала:

— Фрэнк! Тебе придется пройти это до конца! Теперь ты не сможешь отвертеться… Если ты плохо себя чувствуешь, я сочувствую тебе. Но тебе придется пройти это до конца, так или иначе. Ты знал об этой поездке за неделю до нее, и если ты решил провести последнюю ночь перед ней, объезжая все кабаки на Монмартре, тебе некого винить в этом, кроме себя! Нет уж, ты должен ехать. Ты не сможешь сорвать наши планы на сей раз!

И, в некотором роде закалившийся и пробужденный вызовом в ее голосе — вызовом, который часто встречается у людей, позволяющих своей жизни катиться в тартарары, у которых не хватает выносливости для каких-то крупных последствий в жизни, и потому они очень любят настаивать на ней в мелочах, — он поднял голову, посмотрел на нее гневными, налитыми кровью глазами и тихо сказал:

— Хорошо, я поеду. Но меня очень возмущает то, что ты этого от меня требуешь.

— Все в порядке, дорогой мой, — тихо сказала она. — Если ты возмущен, возмущайся на здоровье, вот и все! Только когда ты что-то обещаешь своим друзьям, не забудь, они ожидают, что ты это сделаешь.

— В точку, — сказал Старвик холодно. — Я знаю.

— А теперь, — она заговорила немного добрее, — почему бы тебе не пойти в ванную, Фрэнк, и не привести себя в порядок? Немного холодной воды, вылитой на голову, очень облегчат твои страдания. — Она повернулась к Энн и тихо спросила: — Ты закончила там?

— Да, — ответила Энн коротко, — теперь все чисто. Я прибралась.

Пару секунд она угрюмо смотрела на старшую женщину, а потом взорвалась своим коротким сердитым смехом:

— Бог ты мой! — сказала она со своей богатой, резкой, восхитительно грубой человечностью. — Я никогда не видела ничего подобного в своей жизни! Как только в нем помещалось все это! — ее голос задрожал от громкого, богатого, яростного смеха. — Там было все перепачкано! — воскликнула она, смеясь. — Кроме разве что раковины!

Старвик вспыхнул глубоким пунцовым румянцем и, глядя на нее, тихо и серьезно сказал:

— Я извиняюсь, Энн. Я ужасно, ужасно извиняюсь!

— О, все в порядке, — сказала она отрывисто, но с какой-то нежностью. — Я привыкла к этому. Не забывай, я три года была практиканткой в больнице. Так привыкаешь, что уже не замечаешь эти вещи, знаешь ли.

— Ты потрясающий человек, — медленно и отчетливо сказал он. — Я ужасно благодарен тебе.

Она покраснела и отвернулась, сказав коротко:

— Садись, Фрэнк. Ты будешь чувствовать себя лучше, когда выпьешь кофе. Я сейчас все сделаю.

И в своей тихой, умелой манере она принялась готовить.

В этих немногих банальных словах каким-то образом проявилось вдруг все, что было сильного, грандиозного и нежного в душе и характере Энн. Бесцеремонные и сухие ее слова, когда она говорила о только что выполненной отвратительной работе, сама отрывистость, богатая и грубая человечность ее внезапного сердитого смеха проявили дух, полный благородной нежностью и силой, дух настолько грандиозный и чудный, и полный любви, что она поднялась и восторжествовала не только над черствым, проигравшим, полным снобизма маленьким мирком, откуда она происходила, но и над брезгливостью (которую вызвала бы подобная работа) большинства людей в этом мире.

Для Старвика она символизировала определенные божества, известные ему исходя из изученного им искусства и его опыта: Майя, или одна из великих Земных Матерей древних, или богиня Безграничного Сострадания китайцев, с которой он часто сравнивал ее.

Но для другого молодого человека ее божественность была менее мифической, более народной и обыденной. Она, казалось, воплощала в некотором роде его видение Великой Америки, ощутимо воплощала некие «женские» качества