Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— Ну что, мы готовы, дети?

И завела мотор для долгой поездки назад в Париж.

Это было отвратительное и незабываемое путешествие. Прежде чем они его закончили, они уже думали, что оно никогда не кончится. В его затянувшемся кошмарном ужасе время удлинилось бесконечно, невероятно, на века. Им казалось, что они никогда не доедут, что они катятся через внепространственный вакуум, что они зависли в ужасном эфире, в какой-то планетарного масштаба пустоте, где их колеса будут крутиться тщетно и вечно в неподвижном движении, немолчаливом молчании, неизменном изменении.

С самого начала они не знали, куда едут. К тому моменту, как они выехали из Реймса, они обнаружили, что заблудились. Была холодная ночь, конец февраля. Густой туман, или, вернее сказать, морось, которая становилась все более непроницаемой по мере наступления ночи, спустилась и окутала землю белой невидимостью. И в этом тумане были рассеяны две составляющих: странное сияние затопленной луны, придававшей морю тумана, через которое они ощупью пробирались, вид бесконечного моря молока… и горькая хватка тайного, сырого, жестокого, всепроникающего холода, который пробирался глубоко в плоть человека, пробирал его до костей, вызывал онемение и страдания.

Всю эту ужасную, бесконечную ночь напролет они буквально нащупывали свой путь через Францию в молочном океане антарктически холодного тумана. Им казалось, что они проехали сотни миль, что они и Париж уже давно проехали и он потерян, забыт, остался в тумане, что они приближаются к пригородам Лиона или Бордо, что они уже вот-вот увидят утешительные огни Ла-Манша или что они нечаянно свернули на север, пересекли Бельгию и вскоре доедут до Рейна.

Время от времени дорога петляла по призрачной улице какой-то старой деревни, белые стены деревенских домов вставали, чистые и пустые, рядом с дорогой, укрытые в призрачном тумане, как призраки, без единого звука. Потом они снова ощупью поползли через открытую местность, но где и в какой именно местности они находились, никто не знал, никто не осмеливался даже предположить. И вдруг, очень низко, ровно слева от них, они увидели луну. Она внезапно появилась в какой-то глухой дыре, которая открылась в этой стене тумана, и это была такая луна, которую ни один из живущих никогда не видел прежде. Это был старый, безумный, разрушенный кратер луны, и эта луна тлела красным, как догорающий уголь, и была похожа на старую разрушенную луну из фантастической мечты. Она висела где-то слева, прямо на краю низкой гряды холмов, и была настолько низко, так вровень с ними и так призрачно-близко, что им казалось, будто они могут прикоснуться к ней.

К полуночи они потихоньку доехали до убеленного туманом призрачного фантома города, который Элинор через некоторое время, с внезапным осознанием человека, который вновь увидел какие-то старые пейзажи из детства, опознала как Суассон. Она узнала этот город очень хорошо во время войны: медицинское подразделение, в котором она работала шофером в течение восемнадцати месяцев, было размещено именно здесь. Старвик был в полубессознательном состоянии, притулившись на плече у Энн в темноте на заднем сиденье. Он жалобно застонал и сказал, что не может ехать дальше, что они должны остановиться. Они нашли кафе в отеле, которое было еще открыто, и то ли принесли, то ли приволокли его туда. Они заказали немного бренди для него, пытаясь вернуть его к жизни, но он был в совершенно мертвецком состоянии и только бормотал, что не может ехать дальше, что они должны оставить его там. Впервые в серьезном голосе Элинор появились озабоченность и резкое беспокойство, впервые ее суровые глаза смягчились. Впрочем, она осталась тверда, мягко, но упрямо она отказала ему. Он снова потерял сознание. Элинор повернулась, оглядела встревоженным взглядом остальных и тихо сказала:

— Мы не можем оставить его здесь. Нам нужно как-то привезти его обратно в Париж!

После двух ужасных часов, на протяжении которых они пытались воскресить Старвика и убедить в последней отчаянной попытке его хоть немного подвигать неслушающимися конечностями, они все-таки затащили его обратно в машину. Энн накрыла его одеялом и поддерживала всю оставшуюся часть ночи, как мать держит больного ребенка. В слабом призрачном свете ее лицо сияло темно и мрачно, ее глаза, темные, неподвижные, глядели прямо перед собой.

Вооружившись инструкциями встревоженного официанта, они снова отправились по показанной им дороге в Париж. Нескончаемая ночь все тянулась и тянулась, белое одеяло тумана становилось все толще, они проезжали какие-то призрачные деревеньки, прозрачные и внезапные, как сон, укрытые странной, вызывающей онемение тишиной и кошмарным неземным туманом. Старый красный кратер луны исчез за горизонтом. Они больше вообще ничего не видели, пейзаж за их спинами был как будто стерт, фары автомобиля горели, упираясь в непроницаемую белую стену, и было очевидно, что им придется нащупывать свой путь совершенно вслепую и ползти в темпе улитки.

Наконец они поехали потихоньку, почти на ощупь, сантиметр за сантиметром и метр за метром. Юджин стоял на подножке автомобиля, вглядываясь слепо в глухую стену тумана, пытаясь хотя бы определить края дороги. Горький, всепроникающий, сырой холод ударил сквозь туман и пронзил их, как тысячи иголок. Время от времени Элинор останавливала машину, и Юджин спрыгивал с подножки, чтобы потопать затекшими ногами по дороге, размять замерзшие руки и с вожделением подуть на онемевшие пальцы, снова вдувая в них хоть какое-то тепло. После этого бесконечное терпеливое продвижение на ощупь со скоростью улитки начиналось снова.

Где-то, как-то, в этом слепом море тумана, в воздухе появилось ощущение утра. Призраки городков и деревень проносились мимо несколько чаще… и эти городки теперь были больше, иногда Элинор даже наезжала на невидимые бордюры, прежде чем ее впередсмотрящий успевал издать предупреждающий крик. Дважды они чуть не врезались в деревья вдоль неизвестных тротуаров. Теперь под колесами явно была приличная дорога, они ехали по булыжникам, и казалось, мир вокруг стал более сложным.

Вдруг они услышали самый яркий и оптимистичный звук на всей земле этим утром — одинокое цоканье кованых копыт по булыжной мостовой. В тусклой и призрачной дымке света они увидели лошадь и рыночную телегу, балансирующую на двух высоких скрипучих колесах, груженную сладкой, чистой зелено-золотой морковкой, у которой каждый пучок был аккуратно подстрижен, как букет.

Они могли различить слабый призрачный проблеск — лицо возницы и большое, медленно топающее пятнисто-серое животное; цоканье, уверенно удалялось в сторону центральных рынков.

Они въезжали в Париж как раз тогда, когда туман начинал редеть. Под огромной пеленой дымки старые здания города казались призрачными, осунувшимися, едва