Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

И на мгновение странное и почти аристократическое достоинство лица Элинор было озарено слабой, приятной, нежной улыбкой, образом ее очень женственной, доброй и прекрасной души, которая столь гротескно сочеталась с ее большим и тяжелым телом.

Таким образом, под доброжелательной и утешительной диктатурой этой невероятно талантливой женщины, надежда возродилась в их сердцах, и в веселом настроении, крича, смеясь и распевая песни, чувствуя невозможное счастье при одной только мысли об удивительных приключениях, которые их ожидали, они после обеда поехали в Сен-Жермен-ан-Лэй. Позднее солнце уже быстро клонилось к вечеру, когда они прибыли, они оставили свою машину перед старым кафе возле железнодорожного вокзала и около часа шли по огромной просеке через лес, статный, печальный, величественный, настолько сильно отличавшийся от всех лесов Америки, настолько сильно отличавшийся от грубого, дикого простора и дикой лирики нашей потрясающей земли и такой призрачный, скованный заклинаниями времени. Это был лес, который изучил вдоль и поперек еще Генрих Четвертый и который рос благородными ровными колоннадами, будто некое творение архитектора природы, этот лес походил на собор, и в нем было так сильно чувство времени, — древний, статный, классический, полный печали и трагической радости, навсегда населенный призрачными шагами уже давно мертвых благородных дам и господ.

Когда они вышли из леса в час закрытия — ибо в этой стране, в этом старинном благородном месте, даже леса были под контролем и закрывались, и открывались в определенные промежутки смертного времени, — старое красное солнце убывающего дня почти зашло за горизонт.

Какое-то время они стояли на большом крутом холме Сен-Жермен и смотрели на все то пространство, что раскинулось между ними и Парижем. Под ними в долине, как огромная змея, извивалась Сена серебристыми тихими петлями, а за ней, за полями, лесами и деревнями они увидели огромную, уже быстро тающую, пропадающую в ночи, мерцающую алмазной пылью огней, дымящуюся громаду; и этой громадой был Париж. Им были видны эльфийские башни, древние здания, обширные нечеловеческие расстояния; архитектура очаровательная, дымчатая, прекрасная, как сон, казалось, возвышенная, неустойчивая, плавающая над землей, как видение невозможной и неприступной прелести, сотканное из огромного облака опалесцирующего тумана. Это была земля Кокейн из средневековых легенд, сказочная страна изобилия и праздности, навсегда вышитая узором вечности, своей серебряной тихой рекой город овеянных легендами стен, как Каркассон, который, казалось, никогда невозможно достигнуть или познать.

И пока они смотрели, им казалось, что они слышали огромный, соблазнительный, сонный ропот волшебного и вечного города — ропот, который вобрал в себя все горести, радости, печали, мечтания, надежды, отчаяние, поражения и любовь человечества. И хотя вся жизнь была смешана и переплетена в этом далеком, сонном звуке, он сам казался им очень отстраненным, удаленным, вечным и бессмертным, как голос времени. Он как будто навсегда повис там, в вечных небесах этого эльфийского города, и был вечно одним и тем же, сколько бы ни жили, сколько бы ни умирали люди.

Они повернулись и пошли в старое кафе в районе вокзала, чтобы выпить по рюмочке аперитива перед ужином. Это было одно из тех старых, приятно выцветших кафе, которые можно найти в небольших французских городах. Место было и на вид, и по ощущениям удобное, как хороший, но старый ботинок: старые, изношенные кожаные подушки, стулья и столы, зеркала в рамах с выцветшей позолотой, старая деревянная мебель с пятнами неизвестно чего… все это создавало общую атмосферу практичности, умиротворения, по-домашнему уютного потертого удобства, и предполагало поколения и поколения тихих людей, приходящих туда, чтобы исполнить часть традиционного ритуала дня. Это кафе настолько разительно отличалось от лихорадочной импульсивности, чувственности, сияния и блеска кафе Парижа! Благородное мирное достоинство великолепного леса, волшебное видение застывшего в заколдованном времени города в вечернем свете, серебристые мерцающие петли вечной реки до сих пор влияли на их настроение и наполняли их сердца удивлением и спокойной радостью. И старое кафе, казалось, захватило их, завладело ими, с его домашним уютом: это было одно из тех мест, о которых посетитель обычно думает сразу, инстинктивно, в мощном всплеске интуиции, что это «хорошее» место, хотя и не может сказать почему.

Как только они пришли, хозяин улыбнулся и заговорил с ними тихо, небрежно и дружелюбно, как если бы он знал их всю жизнь; когда они уселись в удобных старых кожаных креслах у стены, подошел официант, с улыбкой ожидая их заказа. Он был одним из тех официантов, которых часто можно увидеть за рубежом: пожилой мужчина с острым, изрядно побитым жизнью лицом, светившимся умом и тихим юмором, со старым, худым телом, изношенным за годы работы, но до сих пор живой и подвижный, достойный «семьянин» с женой и детьми, мужчина закаленный и преисполнившийся человечности, который за много лет обслужил тысячи людей, и это сделало его характер особенно разумным, добрым, честным, деликатным и несколько непростым.

Каждый заказал по аперитиву: женщины — вермут Кассис, молодые люди — Перно: они разговаривали тихо, радостно, с усталым, дружелюбным взаимопониманием, которого достигают люди, когда вся их страсть желаний, тоски и ссор остается в прошлом. Мир, в котором они жили в течение последних двух месяцев — мир ночи, Парижа и разврата, — казался дурным сном, и их дальнейший путь виделся им ясно и просто.

Когда они вышли из кафе, стало уже совсем темно: они сели в машину и поехали к пансиону на другом конце города, где Элинор уже забронировала номера для всех четверых. Причем оказалось, что Элинор уже выкупила в этом пансионе номер для Старвика за три месяца до этого, сразу после его прибытия в Париж; вот только он прожил там всего лишь первые две недели, а потом больше не появлялся, хотя большинство его одежды, книг и других вещей по-прежнему лежали там. Это была еще одна, очередная его дорогостоящая, ошибочная и трагически тщетная попытка найти свое место — какое-то невероятное счастливое и благоприятное место, которое на самом деле найти невозможно — где он мог бы «успокоиться, осесть и заняться творчеством».

Когда четверо друзей добрались до пансиона, ужин уже начался. Для них был забронирован столик, и, когда они вошли, вся столовая разом перестала жевать: два десятка старых мертвых взглядов обратились с недоверием на молодых людей, и немедленно, по всей комнате, на каждом столе старые головы склонились друг к другу жадно, секретно, конспиративно, и тихий страстный шепот заполнил помещение.

Старвик и Элинор были, очевидно, уже хорошо и с неблагоприятной стороны известны старым постояльцам. В тот же момент, когда они вошли, по помещению